Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 10

Сползла с телеги, едва не упала: серебро в горбу тяжелее стало, придавило.

— Все что ль? Так и уйдешь? Ярина, чего неласковая такая? Взглядом подари, слово теплое кинь. Изведусь ведь в разлуке, — пригожий смеялся едва не до слез.

— Благо тебе, Хельги Тихий, — Раска хоть и злобилась, но порешила не ругаться: довез парень до Извор, как и обещался. — Пусть сберегут тебя боги. Да и ты себя береги. Добрый путь.

И повернулась уйти, да Тихий остановил:

— Погоди, — сошел с седла, встал близко. — Ярина, сколь зим тебе? Взгляни-ка на меня.

— Отстань, сказала, — Раска отскочила от воя. — Ступай уже, отлипни ты от меня, докука.

И скоренько метнулась в толпу, какая уж собралась у торжища.

Шла промеж людей, едва рот не открыв: народу-то, скотины всякой, домков. По любопытству не сразу и заметила, что пятятся от нее, пока одна щекастая бабёнка не крикнула:

— Батюшка Род, никак кикимора вылезла. Ой, люди добрые!

Раска сразу разумела, что ей несдобровать, а потому подхватила полы кожуха и побежала прочь от торга, петляя зайцем. По улице неслась, все к заборцам жалась, а уж когда выскочила из городища, борзо припустила к леску, угадав за ним реку.

Плутала долго, пока не нашла тихое место: сосенки кривенькие, песочек да водица быстрая.

— Велес Премудрый, благо тебе. Ужель выбралась?

Огляделась сторожко и принялась распутывать плат, какой надоел до оскомины: упали тяжелые долгие косы на грудь.

В тот миг хрустнула ветка! Вдовица подскочила и обернулась.

— Щур меня! — Хельги стоял у сосны, — Морок потешается! Раска?

Пока глазами хлопала, что твой теля, Тихий уж шагнул ближе, прищурился:

— Говори, нежить, играешься со мной? В мертвячку перекинулась? При мне меч в Перуновом пламени опаленный, он в навь тебя спровадит, — Хельги вытянул блескучий клинок и двинулся к Раске.

Та разумела, что живи может лишиться, взвизгнула и бросилась бежать. Но Тихий оказался быстрее: в два шага догнал, ухватился крепкой рукой за горб да дернул. Раска только и успела что вскрикнуть, а уж оказалась на земле. Сверху навалился тяжелый Хельги.

— Эва как. Проворная кикимора. А голос-то девичий, не сиплый.

А Раску заело! Придавил глумливый, дернуться не дает:

— Пусти! — озлилась страшно, зашипела. — Пусти, порешу!

А миг спустя, глянула на Хельги да затихла. Не боялась уже, но изумлялась тому, сколь тяжелы его руки, какие держали ее крепко, но боли не чинили. Как пригожи ровные брови парня, как широки плечи и как много печали в складке на лбу. А в глаза ему заглянула, так и вовсе потерялась: во взоре и радость, и горечь полынная, и свет чудной, какого доселе не видала.

Он и сам замер, но малое время спустя, видно, опамятовал, вскочил, ее с земли поднял и обнял крепко:

— Жива, — прижал ее голову к груди. — Перун Золотой, благо тебе, сберег. Раска, ты ли? Да пусть хоть и морок, лишь бы словом перекинуться. Не помнишь меня? Да где тебе, малая совсем была. Я вот глаза твои везде узнаю, хоть через тьму зим.

Раска стояла смирно, чуяла, как гулко бьется сердце пригожего Хельги, да не знала, что делать. Бежать? Догонит. Признаться, что беглая Кожемякина вдова — и того страшнее. Через миг просветлело в головушке:

— Да кто ты? Не знаю тебя, — Раска принялась толкать от себя здорового парня.

— Знаешь, — отпустил, улыбнулся да светло так, будто в отраде искупался. — Олег я, из Шелепов. Ты меня в клети прятала. Давно было.

А у Раски сердце занялось: вспомнила Олежку, какого привела в дом студеной зимой, грелась об него долгой морозной ночью.

— Ты ли? — не знала Раска, рыдать иль смеяться. — Живой, здоровый. Я думала, пропал. Помнила что обещал вернуться, потом забыла, явь неотрадная заставила.

— Помнила она, надо же, — Тихий снова улыбался, опять потянулся обнять. — К тебе ехал, а застал пепелище. Сказали, сгорела ты. Раска, не бойся ничего, не выдам. Коли ты спалила дом, так тому и быть. Жива, и я тому рад.

— Не я палила, — пнула парня. — Чего ты жмешься-то ко мне?

— Сердитая, — Хельги отступил, руки поднял, улыбался белозубо. — Говоришь, не ты? А кто?

— Сам загорелся, — Раска кулаки сжала крепко.

— С того ты горбуньей обрядилась и бежала через лес? Раска, сказал, не выдам. Должен я тебе, а долг платежом красен.

— Опять прилип, — ворчала. — Не я палила. Меня и в дому-то не было, сбежала. В лесу ночевала. А горбуньей шла, чтоб вот такие как ты не донимали.

— Чего сбежала? Тётка твоя злая выгнала? Помню ее, за косу тебя таскала, — взор Хельги продернулся злой изморозью.

Раска отступила на шаг, разумев, что не потешник перед ней, а вой — сильный и лютый.

— Хельги, спаси бо. Довез меня, не прогнал. Нет на тебе долга, а какой был, так ты его отдал. Ступай своей дорогой, а мне мою оставь. Рада, что свиделись, что живой ты. Храни тебя светлые боги.

— Раска, я тебя одну не кину, даже не думай об том. Отведу куда скажешь, обороню. Когда буду знать, что ты в тепле и сытости, тогда уж уймусь.

Она перечить не посмела: в леске-то безлюдно, сосны да река. Не ровен час осерчает, снесет голову в один замах. Меч-то у Хельги долгий и страшный.

— Я в Новоград хотела.

— Добро, свезу, — Тихий улыбнулся. — Ввечеру дружок мой Ньял драккар приведет. С ним и уйдем по воде. Я в Новограде при князевой дружине, так и за тобой пригляжу, сердитая. Тебе в Изворах лучше не появляться. Народ с близких весей на торжище притёк, узнать могут. Ты вот что, Раска, тут оставайся. Метнусь, возьму одежки какой и вернусь за тобой по сумеркам. В этом кожухе за нежить примут.

— Благо тебе, — Раска вздохнула легче. — Останусь.

Хельги обнял наскоро и пошел от нее, но обернулся:

— Раска, ты хоть лик умой, глядишься кикиморой. А вот косы у тебя получше моей, — подмигивал, ехидничал. — Горб-то жесткий, прячешь чего?

— Пожитки там мои, — улыбнулась.

Тихий голову склонил к плечу, глядел неотрывно:

— Умойся. Ямки на щеках остались, нет ли? Их запомнил, посмотрел бы. И вот что, Раска, бежать не думай. Я тебя везде найду. Разумела?

Раска едва ногой не топнула от злости: как угадал, что сбежать задумала?

— Олег, да чего ты пристал? Сказала, ничего не должен. Ступай, о себе тревожься. Сама я.

— То мне решать, должен я иль нет. Мой долг, мой ответ.