Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 9

На круглой поляне у старого кострища обозники запалили огонек, повесили на палки тугой туес, запарили пшенца, да с рыбкой. Ратные, учуяв варево, рассупонили брони, расселись вкруг и вынули ложки.

Тихий и сам потянулся к опояске, вынул черпало, какое завсегда держал наготове: воинская доля не так, чтоб сладкая — поел не тогда, когда пузо подвело, а когда ворог дозволил.

— Глянь, уселась горбатая, — шипел Звяга. — Попомни меня, Хельги, сглазит нас эта кикимора.

Хельги в тот миг тянулся к наваристому кулешу, да обернулся на старую, вгляделся и обомлел: держала двумя руками вареную репу и грызла, как белка орех. Кусала жадно, будто боялась, что отнимут. Ложку-то выронил, наново вспомнив Раску: и та ела торопко, ухватив двумя ручонками кус хлеба.

— Эй, как тебя, — Тихий шумнул обозной рябой бабе. — Кулеша в мису накинь.

— На здоровичко, — тётка положила не так, чтоб щедро, но и не скудно.

Хельги взял горячее варево, поднялся и пошел к чудной бабке:

— Прими, — протянул выщербленную мису. — Ложка-то есть?

Ярина подалась от Хельги, прищурилась:

— Орастый не велел снеди давать, — просипела.

— Орастого боишься больше, чем меня? Глупая ты. Бери, сказал.

Бабка потянулась за мисой, помедлила малый миг, а потом ухватила варево да быстро так, как собака выхватывает кость из рук:

— Благо тебе, — достала ложку из-за пазухи и стала есть.

И опять Тихий изумлялся:

— Куда спешишь? Подавишься.

— А коли и так, то помру сытой, — бабка поскребла по дну мисы, собрала все до последней крошки. — Наваристый кулеш вышел.

В тот миг у Хельги случилось просветление: разумел, что бабкой эту кикимору никто и не называл, он сам об ней так подумал. Ну горбатая, ну страшная, а с чего взял, что пожившая?

— Тебе сколь зим-то? — Тихий крепко верил своей чуйке, с того и спрашивал.

— Сколь есть, все мои, — просипела горбунья. — Не твое дело.

— А и неласковая ты, Ярина. Вот гляжу я на твой горб и думаю, тяжкий он, нет ли?

— Своя ноша не тянет, — Ярина подалась от Хельги, вроде как испугалась.

— А мягкий или тугой? — протянул руку к спине горбуньи, зная, что пугает. — Такого здорового отродясь не видал.

— Не балуй, — она крепенько стукнула Хельги по пальцам. — Себя щупай, коли охота есть.

— Эва как, — Хельги хохотнул. — Видно горбом дорожишь, коли так обороняешь. Скажи, Ярина, в том горбу сила твоя кикиморская?

— А у тебя в косе? — не осталась в долгу горбунья. — И кольца вплел, и ремешком изукрасил. Иная девка позавидует.

— И тебе завидно? — Тихий приосанился, потешаясь. — А ну-ка покажи свои космы. Поглядим у кого краше.

Вои загоготали, глумиться принялись:

— Тихий и в лесу сыщет легкий подол, — смеялся рыжий Осьма. — Так оголодал, что горбунью приветил. Эй, Хельги, обскажешь потом, как оно.

— Погоди, Рыжий, тут с наскоку не возьмешь, — потешался Хельги. — Стережется, горб бережет. Ярина, ты б умылась, а ну как мордахой удалась? А что горбатая, так я стерплю. Вдруг слюбимся?

Кикимора, утерла рот рукавом кожуха и засипела:

— С чего тебя Тихим-то кличут? Брехун, каких поискать.

Вои загоготали еще громче!

— А спит тихо, — Звяга утер слезы смешливые. — Помню, как взяли его на драккар в Изворах с десяток зим тому. Они тогда крепко сцепились к Ньялом, грызлись, кто кого перепрёт. Мальцы совсем, а норов у обоих горячий. Однова подрались, щиты дружка дружке развалили, получили от Ивара затрещин. Он их и привязал нога к ноге, поучал, что в дружине братья, а не вороги. Я ночью пошел под лавку глянуть, вижу, спят в обнимку. Ньял сопит, покряхтывает, а Хельги тихонько так дышит. Так и прозвал его Тихим. Прилипло.

— Сколь они тогда связанными проходили? — Ярун встрял. — Седмицы две? Из одной мисы варево черпали, гребли плечом к плечу. Задружились, побратались. Ивар хороший пестун.

— Жаль его, — Рыжий покачал головой. — Ушел до времени. Дядька Звяга, помнишь, как посекли Ивара? Хельи тогда озверел, вражью ладью спалил, лютовал.

Вои примолкли.

— Ладно, будет, — Тихий встал, обернулся на горбунью. — Ярина, за брехуна с тебя не спрошу. На то ты и баба, чтоб языком молоть. К костру иди, ночи зябкие.

— А с чего ты Хельги? — горбунья удивила, спросив. — Ты ж словенин, а имя варяжское.

— Олегом звали. Попал мальцом на варяжский драккар, там и воинскую участь принял. Олег по-варяжски — Хельги.

— А чьих ты? Родом откуда? — горбунья не унималась.

— Из этих мест, Ярина. А рода моего нет боле. Хельги я, Тихий, десятник княжьей дружины.

— Сирота, значит, — она покивала. — Видно, не такой ты и брехун, раз выжил и воем стал.

— А ты, видно, не такая уж и глупая, коли все разумела.

— Была б умная, по миру не пошла бы, — горбунья вздохнула тяжко. — Тут спать буду, привычная.

С теми словами туже затянула на себе кожух, положила котомку под голову и улеглась, прикрыв лицо воротом.

Тихий только головой покачал, дивясь упрямству кикиморы. Но смолчал и пошел устраиваться на ночлег; улегся ногами к костерку, накинул теплую шкуру, какую подал Ярун, и глаза прикрыл. Да не спалось: Раска перед глазами, как живая стояла. Зубки белые, ямки на щеках, а боле всего — ясные ее глазки.

Но уснул Хельги: усталость сморила.

От автора:

Хода — стопа.

Глава 4

— Дошли, добрались, — радовалась рябая обозница. — Макошь пресветлая, благо тебе. Щур, и тебе благо, сберег в пути.

Раска и сама вздохнула легче. И было с чего: день и ночь просидела молча, пряча лик от глумливого Хельги. Злилась на пригожего, но себя держала. А так хотелось, отлаять языкастого потешника, чтоб на всю живь запомнил. Промеж того и потеплело; Раска маялась в теплом кожухе, какого скинуть не могла. Да и горб с серебром давил тяжко на спину, разогнуться не давал. Радовалась уная вдовица Изворам, хотела соскочить с телеги, уйти в сторонку и в реке пополоскаться. Употела, едва не изжарилась на злом весеннем солнце.

— Ярина, — Хельги тут, как тут, — вот они, Изворы. Куда дальше ходы тебя понесут? Иль тут осядешь? Коли останешься, скажи где. Приду, погляжу на тебя. Может, ворохнешься ко мне, горб покажешь.

— Глаза б мои тебе не видали, — в сердцах сплюнула Раска. — Ухи вянут слушать. Чего прилип, смола? Отлезь!

— О, как! Заговорила. А чего ж молчала? Злость копила, отраву в щеки собирала?

— А в тебя сколь ни плюнь, все мало. Зараза к заразе не пристает. Вот