Уцелевшая для спустившихся с небес - Наташа Фаолини Страница 17

Но обеими руками впиваюсь в его плечи, а щекой вжимаюсь в грудь. Наблюдаю за мелькающим пейзажем с широко открытыми глазами, то ли от страха, то ли от восхищения, потому что, пусть и недолго, мы парим в воздухе.

Он проделывает все так ловко, за две или три секунды, и так бережно меня держит, что, сигая через оконную раму, прямо в воздухе поворачивается боком, поэтому я не цепляюсь за стену ни головой, ни ногами.

И вот мы уже внутри помещения, что было раньше квартирой. Под обсыпавшимися камнями валяется плазма с потрескавшимся и запыленным экраном, у стены стоит неплохо сохранившаяся кровать с матрасом, из которого вылетели пружины, наверное, еще во времена бомбардировок. На всем этом столько пыли и грязи, что вся мебель в комнате кажется мумифицированной, погребенной под слоем сора и праха.

Наверное, тут жила какая-то пара.

Когда иной ставит меня на ноги, я чувствую под подошвами треск. Наклонившись, поднимаю разбитую фотографию. Рамка тут же окончательно обсыпается мне под ноги, но фото остается в руках. Я вытираю его пальцами и действительно вижу молодую пару: мужчину с короткой щетиной и широко улыбающуюся женщину с карими глазами. У них на руках ребенок — малыш с соской во рту.

Ненадолго я перестаю дышать. Знаю, что этих людей уже точно нет в живых. Хорошо, если у мира остался один процент от восьми миллиардов людей. Вероятность того, что и мать, и отец, и их малыш спаслись и выжили в какой-то группе людей — такая мизерная, что ее невозможно рассматривать с серьезностью.

Мне горько от мысли о том, что в этой комнате под грудами пепла, а может и в виде пепла, могут быть тела этих людей.

— Айна, спрячься, — вдруг слышу голос иного и едва не вздрагиваю, выпустив фото из пальцев.

Никак не привыкну, что он все понимает, и более того — сам может говорить на человеческом языке.

Возможно, я близка к разгадке причины появления на нашей Земле иных, больше, чем кто-либо из людей до меня. Хотя, это вряд ли. Думаю, когда правительство еще было, они точно должны были выяснить хоть что-то.

Может, информация у их и была, но к широкому кругу людей она не попала. Тогда уже не было ни интернета, ни света, информация перестала распространяться образом, привычным для двадцать первого века — через социальные сети и сайты.

Мы откатились даже не в девятнадцатый век, а дальше, почти к первобытности, потому что теперь разжигали костры и жарили животных, которых удавалось поймать во время охоты.

Я слушаюсь пришельца, по крайней мере, потому что доверяю его силе.

Говорю, как велит — прячусь, прижавшись к стене возле окна с левой стороны. Он стоит с правой, повернув голову в мою сторону, смотрит. Я не могу сказать, куда точно: вниз, за пределы окна или на меня.

Как всегда, его шлем мешает понять его. Может, для этого он и создан — чтобы вгонять в ступор людей, а сейчас — конкретно меня.

Я хмурюсь, но ничего не говорю, потому что прятки подразумевают и тишину.

Выгнув шею, я чуть выглядываю наружу. И наконец-то понимаю, что именно услышал иной, и почему мы прячемся.

По улице внизу идут иные. Десять, может чуть больше. Они как клоны друг друга, и непонятно, где оригинал. Передвигаются бесшумно, один за одним, будто в строю.

Я никогда не видела их в таком количестве вблизи. Эти пришельцы, как животные, но у них нет правила ходить стаей, раньше, до попадания в поселение, я могла видеть одного или двух, пятерых, но стольких разом — никогда.

Мое сердце начинает стучать быстрее, и я наблюдаю за тем, как один из пришельцев в строю начинает поворачивать голову наверх, будто услышав шум органа под моими ребрами. Я замираю, потому что уверена — он собирается посмотреть прямо сюда.

Секунда. Меня что-то вжимает в стену, прикрывая собой от чужих глаз. Поднимаю лицо и вижу моего иного, моя рука на его груди, теперь я точно чувствую на себе его взгляд. Стекло на шлеме светится фиолетовым.

И каким-то непостижимым образом чувствую, что он отличается от тех. Я почти уверена, что смогла бы узнать его даже в толпе таких же скафандриков.

Но меня больше удивляет другое. Он защищает меня от них — от своих собратьев.

Он — убийца, которого спустили сюда с космоса для порабощения Земли и убийства людей.

Он — чудовище. Должен им быть.

И он меня защищает. Оберегает не только от людей, но и от своих сподвижников.

Почему?

Мне до дрожи в пальцах хочется снять с него шлем и наконец-то по-настоящему посмотреть в глаза. Узнать, какого они цвета, какой формы.

Вместо этого с моих губ слетает вопрос, который ужасно меня мучает:

— Как тебя зовут?

Глава 21

Иной стоит в нерешительности, кажется, еще минуту. А тогда быстро отстраняется. Отходит на несколько шагов и смотрит в окно.

Судя по всему, другие уже ушли, не обнаружив нас. Кажется, в этот раз я слишком близко подошла к черте, за которой смерть.

Если бы тот иной повернул голову и все-таки заметил меня — случиться могло что угодно.

Ответа за моим вопросом так и не следует. Мужчина, с которым мы выпрыгиваем из окна, и он приземляется на ноги со мной на руках — вообще очень молчаливый.

Нелюдимый. Как вам такая шутка?

Мне не нравится, что я не могу передвигаться также быстро и уверенно, как и он, из-за этого ему постоянно приходится меня опекать и возиться со мной. Фактически нести на руках, потому что я намного медленнее и вообще — ходячая мишень.

Мы идем в другую сторону, не туда, куда ушла толпа незнакомых иных.

И я тоже молчу, потому что мне неловко что-то спрашивать и не получать никакого ответа. Мне неведомо, что происходит в его голове, пытаться понять пришельца, все равно что слепому пробовать представить фиолетовый цвет.

Но это не самый напряженный мысленный вопрос в моей ситуации, потому что пусть я его и не понимаю — он все-таки спасает меня. Пока что. Оберегает.

И пока что я запрещаю себе думать о том, что будет, когда я ему надоем.

Даже не это интересует меня больше всего, а вот что: что же все-таки под этим шлемом?

Я могу предполагать, что у него круглая голова, но это может быть ошибочным, вдруг с самого начала их скафандры