Уцелевшая для спустившихся с небес - Наташа Фаолини Страница 2

— Не надо, мне просто жаль детей.

Я разворачиваюсь, собираясь вернуться наружу. Благодарности мне точно не нужны, я их не умею принимать, потому что не знаю какая вообще ценность может быть в словах. А ничего другого она мне дать не может. Пусть лучше тратит эмоции на детей.

— Стой, — женщина хватает меня за руку, — я знаю… знаю, что ты и так сильно рискуешь ради нас, но в этом месяце мне отказались выдать паек.

Я выдыхаю и ненадолго зажмуриваюсь. Из-за жары нет урожая, и скот быстро умирает. Потребности всего поселения невозможно покрыть. По крайней мере, так нам говорит главный комендант, но всем известно, что почти всю еду съедает внутренний круг.

А те, кто живет тут, во внешнем, должны быть благодарны, по крайней мере, за стены, что огораживают нас от кровожадных иных.

Открываю глаза, смотрю на детей, в их глаза, кажущиеся огромными на худых лицах. Они не берутся за хлеб, ждут, пока я уйду. Поэтому меня так раздражает задержка. Нужно уходить.

— Я принесу для вас чего-нибудь еще завтра.

— Спасибо! — глаза женщины наполняются слезами еще сильнее. Как два озера.

Когда-то она говорила мне свое имя, но я его не запомнила. Такие вещи тут не имеют значения. Мысленно я называю ее Тусклой, потому что она похожа на привидение.

Часто меня раздражает ее бездействие. У нее двое детей, но она и пальцем не шевелит, а потом вспоминаю, что для женщин в поселении работа одна — проституция. Тогда меня бросает в холод. Я ведь знаю всех этих проституток, они хорошие женщины, но все равно, ни одна из тех, у которых есть дети, не может хорошо заботиться о них.

Потому что в этом мире заботы вообще почти не осталось. Каждой страх застелил глаза, говорят, тогда уже все равно кто между твоих ног, но я не хочу в такое верить.

Я быстро киваю, задвигая за собой брезент, чтобы прикрыть вход в подвал. Немного успокаиваюсь, потому что даже если меня и поймают патрульные — я чистая. Им не на чем меня ловить. Впервые за очень долгое время.

Думаю вернуться в свое убежище, но успеваю пройти лишь к соседнему дому. Чья-то крепкая рука хватает за запястье и до боли стискивает, затягивает в переулок.

Едва успеваю дернуться, когда вторая рука мужчины сжимает мое горло. Вдавливает меня в стену.

На меня с насмешкой смотрят голубые глаза сына коменданта.

Официально он работает пекарем, но на самом деле просто заведует пекарней и без конца жрет — такое его дело.

Оззи Эдвардс — тридцатилетний тучный мужчина со свисающими щеками. Похож на откормленного бульдога. Его брюшко выступает над резинкой штанов. В округе уже нет одежды, подходящей ему по размеру, до всего случившегося в этих домах не жило никого столько же толстого. А он все жрет.

Мне бы не было до этого дела, но дети общины голодают.

— От-пус-ти, — выдавливаю из горла по слогам, смотря на него с нескрываемой брезгливостью.

Он учел свою прошлую ошибку, поэтому сжимает ногами мои бедра. Чтобы не дала ему коленом по яйцам, как в тот раз. Но в моих мыслях он уже давно зарыт лицом в землю — ищет трюфели, как и подобает свинье.

— Ты грязная воровка, — выплевывает Оззи возле моего лица, и я морщусь из-за запаха, исходящего из его рта, — знаешь, что отец учил меня делать с такими, как ты? — спрашивает с ехидной интонацией, выкрикивая гласные.

Я просчиталась. Думала, он не выйдет во внешний круг, даже если и поймет, что хлеб украла я. Наша часть города считается опасной, потому что от иных нас отделяет всего одна стена. Такие, как Оззи, редко тут показываются.

— Позорится, тряся сиськами, которые ты себе откормил? — переспрашиваю через сцепленные зубы.

— Сейчас я займу твой рот кое-чем другим, — визжит толстяк и с силой надавливает на мои плечи, заставляя упасть перед ним. В колени впиваются острые камешки.

Его пальцы, похожие на сардельки, тянутся к ремню на штанах прямо перед моим лицом, расстегивают ширинку. Живот трясется. В нем что-то урчит. Брюхо будто живое отдельно от Оззи.

Я осторожным движением тянусь к ножу, спрятанному под резинкой шорт, смотрю на Оззи из-под бровей. За нападение на сына коменданта меня накажут.

Прекрасное будет наказание. И уж точно оно того будет стоить.

Впервые пострадает он, а не одна из тех проституток, которых он избивает. Я знаю, что после его визитов бабочки днями приходят в себя. Побитые, с вырванными зубами. Некоторые никогда не возвращаются.

А тогда мы оба улавливает щелчок затвора.

К затылку Оззи приставляется автомат. Слышится сумрачный голос владельца оружия:

— Или отойдешь от нее, или твои мозги окажутся на стене.

Глава 3

Оззи вздрагивает, поднимает вверх обе руки и осторожно поворачивается на звук голоса.

Вжимаясь в стену, я поднимаюсь на ноги. Выглядываю из-за плеча толстяка, чтобы увидеть, кто там.

Пальцы с рукоятки не убираю. В случае чего мне понадобится всего секунда, чтобы достать лезвие.

— И чем же ты собрался занять ее рот? — слышу вкрадчивый, но полный раздражения голос одного из патрульных.

Я хорошо его знаю — узнаю голос.

Димитрий появился в городе полтора года назад, вместе с сестрой. Никто не знает, как они выживали снаружи все эти годы. Его сестру звали Микой, и год назад она бесследно исчезла.

Может, сама вышла за стену или кто-то ей помог. Даже останков не нашли.

Мы говорили с ней всего пару раз, но она всегда со мной здоровалась. Вечно улыбалась. Откуда-то знала мое имя.

Бросаю на Димитрия напряженный взгляд.

Одно дело — самой припугнуть Оззи, но совсем другое — попасться патрульному. Этот ни разу не сдал меня коменданту, но все равно я ему не доверяю. Я не доверяю никому.

В наши времена люди сдают друг друга за крошку хлеба.

Димитрий громадный мужчина, один из тех, кто вечно ходит в камуфляжных штанах. Его волосы завязаны в низкий хвост, а лицо покрыто многодневной щетиной. По этой бороде, торчащей во все стороны, я его и узнаю.

— Так вот, кто ее покрывает, — выплевывает Оззи, продолжая держать руки поднятыми. Его высокий голос пружинит от жира, который он тщательно наращивал годами, как на батуте, — что, ноги раздвинула и теперь защищаешь ее?

Мне все равно, что он говорит обо мне. Слова ничего не значат. Я девственница и такой останусь до смерти.

— Закрой свою пасть, —