Уцелевшая для спустившихся с небес - Наташа Фаолини Страница 23

— Я не должен говорить об этом с тобой.

Неприятно слышать. Я пытаюсь вырвать запястье из его пальцев, но он только сильнее сжимает руку.

— Нет уж, ты бежишь за мной, стоит мне отойти на десять минут, но решаешь молчать о самом важном?

— Я бегу за тобой, потому что одно твое существование доказывает, что весь мой вид ошибался насчет вас.

Подняв подбородок, я смотрю на фиолетовое стекло. Но не вижу его глаз, из-за этого сложно понять: это он сейчас серьезно или изо всех сил сдерживает смех?

— Значит, я важна?

— Для меня.

Мое сердце восторженно сжимается и подпрыгивает, как это и должно быть у девушки двадцати трех лет, когда она слышит такое от красивого мужчины, но выражение лица не меняю. Смотрю неприязненно.

Я же даже не знаю действительно ли он привлекательный! И мыслью об этом незнании вру сама себе, потому что уже точно знаю, что у него сильное тело и завораживающий голос.

Он привлекает меня. Насколько ужасно, когда твоей первой любовью грозится стать пришелец, который помогал истреблять человечество?

Я не собираюсь нацеплять на лицо розовые очки и становиться наивной. У меня нет опыта во всем таком, но я не позволю запудрить себе мозги.

— Я тебе нравлюсь? — спрашиваю, поджав губы.

Чем больше я думаю о том, что привлекаю его также сильно, как и он меня — тем сильнее стучит мое сердце, но жестче хмурится выражение лица. Будто мне даже мерзко думать о любви. Так он должен это воспринимать.

— Я не знаю, что значит нравится. Наши чувства обычно не такие, как у людей. Ты важна.

Я фыркаю, снова пытаюсь вырвать руку, но все повторяется — он ее не отпускает.

— Ты не отпускаешь мою руку потому что мое существование что-то там доказывает, или сам так хочешь?

— Сам.

— Вот это и значит нравится, — хмыкаю и похлопываю его свободной рукой по плечу.

Наверное, приближаться к нему так и иронизировать было лишним, потому что иной вдруг перехватывает меня за талию второй рукой и прижимает к себе.

Я застываю, как кролик перед змеей, уставившись туда, где должны быть его глаза. На шлем.

— Спасибо, что объяснила, Айна, — говорит он вкрадчиво.

— А знаешь, что мне важно? — спрашиваю, стараясь придать голосу безразличной интонации, хотя он наверняка слышит, как бешено колотится мое сердце.

— Что?

— Увидеть, как ты выглядишь. Почему ты никогда не снимаешь шлем?

Иной молчит, будто задумывается о моих словах.

— Я могу снять его, но ты должна сделать кое-что взамен.

Глава 27

— Что я должна буду сделать взамен? — спрашиваю, нахмурившись.

Он молчит несколько мгновений, будто задумчивость ненадолго перерастает в колебание. Его шлем ловит отблески слабого света, и я снова пытаюсь угадать, что скрывается за ним.

Какого цвета его кожа и глаза? Красив ли он? Напоминает ли человека или сильно отличается?

Выдохнув, я качаю головой.

Конечно, все не могло быть настолько просто, иначе люди давно бы узнали о внешности иных, но до сегодняшнего дня не было ни одного сведения о том, что был замечен хоть один пришелец без шлема. Или что с кого-то из них удалось снять внеземную экипировку.

— У нас есть ритуал, — объясняет он. — Слияние разума. Мы узнаём друг друга полностью. Без слов, без лжи, без возможности что-то спрятать.

Он смотрит на меня — я это чувствую, хоть и не вижу его глаз за шлемом. От этого взгляда у меня по спине пробегает холодок.

— Если ты согласишься, — он медлит, — ты увидишь меня ещё до того, как я сниму шлем. Но и я увижу тебя… такую, какой не знает никто.

Я замираю. Внутри поднимается что-то похожее на страх и волнение одновременно. Это не просто просьба. Это — шаг в пустоту.

И я чувствую, если поддамся на это — все станет намного сложнее. Внеземной ритуал. Слияние с чужаком. Даже звучит безумно. Но в то же время я ощущаю странное волнение.

Передо мной открывается выбор, дорога, которая не была предложена ни одному из людей, живших когда-то или живущих сейчас.

И все равно это сумасшествие, согласиться на что-то настолько непостижимое человеческому разуму. Довериться существу, имени которого я не знаю, потому что его никак не зовут. Тому, чей настоящий облик я не видела никогда.

И самое главное — тому, кто поработил человечество.

Прекрасно, Айна. Я безумна уже просто из-за того, что обдумываю его предложение.

— Почему ты не можешь просто снять его? — спрашиваю я.

Он опускает голову, будто взвешивает ответ.

— Потому что я не могу открыться тому, кто не откроется мне полностью, — говорит он, и в голосе появляется что-то отдаленно похожее на нотку печали.

Я чувствую, как внутри сжимается что-то тёплое. Кажется, ему тоже сложно открыться мне, невзирая на все обстоятельства.

Я смотрю на него. На мгновение он кажется мне не таинственным пришельцем в черной экипировке, а кем-то очень настоящим и ранимым.

И несмотря на то, что мне страшно я все-таки… хочу решиться. Потому что мне нечего терять — я уже давным-давно живу по инерции.

Я сотню раз повторяю себе, что не доверяю никому, но, если бы могла на кого-то положиться — положилась бы на него.

Впервые с тех пор, как лишилась родителей, рядом есть кто-то, кому неравнодушна моя судьба. Кто готов даже драться за меня.

— Нам нужно укромное место, туда, где никто нас не найдет, — говорит, не дожидаясь моего однозначного ответа и смотрит на деревья, между которыми проглядывается трасса.

Я киваю, он берет меня за руку и переплетает наши пальцы. Сердце подпрыгивает и сжимается, но я мысленно приказываю ему успокоиться.

Не сказав ни слова, иной забирает у меня палки, которые я успела найти, чтобы сделать лук и стрелы, и сжимает их в руке, чтобы забрать с собой — будто понимает ход моих мыслей.

Мы выходим из леса — ветви ещё цепляются за одежду, как будто не хотят отпускать. Шум ветра в листве стихает, когда мы ступаем на пустую трассу.

Асфальт потрескался, а по обочинам — ржавые, заросшие травой машины. Некоторые наполовину съехали в кювет, другие стоят с открытыми дверями, словно пассажиры покинули их в спешке.

Шоссе уходит вдаль, теряясь в дымке разрушенного горизонта, но мы идем в другую сторону — обратно к городу. Туда, где, наверное, будет проще затеряться, когда наступит ночь.

— Здесь когда-то было оживлённо, — тихо замечаю я, потому что храню в памяти