Жена Альфы - Клара Моррис Страница 3

Его голос, ровный, но с подтекстом стали: «Она выполняет другую функцию. Она — живое свидетельство того, что я чту слово отца. Даже если это слово… несовершенно».

Он терпел меня как символ своей несгибаемой воли. Как доказательство, что даже ошибку судьбы он доведёт до конца. А когда символ стал угрозой его власти, символ решили утилизировать.

Сумка наполнялась медленно. Я брала только то, что не было куплено на его деньги. Старую футболку. Затертую тетрадь со стихами. Фотографию. Аптечка. Жалкая горсть банкнот, которую я копила от «карманных» денег. Не жизнь, а пародия на сборы.

Я застегнула молнию. В комнате стало еще пустее. Будто я и не жила здесь вовсе.

Я подошла к окну. Внизу гудели огни чужого мира. Мира, где у меня не было места.

Рука сжала серебряную подвеску на шее. Мамину. Единственная нить к тому, что было до.

«Слабая. Ломкая. Зачем она?» — шептали в стае.

«Она не выдержит даже прикосновения Альфы».

«Бесполезная».

Я поверила им. И потому приняла свой брак как убежище для калеки. Пусть холодное, пусть унизительное, но крыша над головой. Статус, который хоть как-то защищал от ещё большей жестокости мира.

И теперь у меня отнимали и это.

В груди что-то дрогнуло. Не боль. Гнев. Тихий, ржавый, но настоящий.

Почему Я всегда должна быть слабой?

Почему МОЁ тело — это приговор?

Кто решил, что я ничего не стою?

Я застегнула молнию. Звук прозвучал как щелчок — маленький, окончательный. В комнате стало ещё пустее. Будто я и не жила здесь вовсе. Будто эти пять лет были долгим заточением в красивой, беззвучной клетке.

Я подошла к окну. Внизу гудели огни чужого мира. Мира, где у меня не было места.

Рука сжала серебряную подвеску на шее. Мамину. Единственная нить к тому, что было до.

«Слабая. Ломкая. Бесполезная»...

В дверь постучали. Не дождались ответа. Вошёл он.

Виктор стоял на пороге, не снимая пальто. Казалось, он принёс с собой холод улицы. Его взгляд скользнул по сумке, по пустеющим полкам, по мне. Никакой оценки. Просто констатация факта: процесс идёт.

— За тобой заедут в полночь, — его голос был ровным, как линия горизонта. — Возьмёшь один чемодан. Будешь молчать.

Он произнёс это как инструкцию по утилизации. Без злобы. Без сожаления. Это было хуже.

Тишина в комнате стала густой, давящей. Лёд внутри меня треснул, выпустив наружу клубящийся пар какого-то дикого, неоформленного чувства.

— Виктор, мы можем... — голос сорвался, звучал чужим, надтреснутым. Я не знала, что хочу сказать. Мы можем что? Попробовать ещё раз? Поговорить? Пять лет молчания заглушили саму возможность диалога.

Он перебил, даже не повышая тона. Его слова отсекли «мы» на корню.

— Мы — ничто. С сегодняшнего дня тебя для меня не существует. Это не обсуждение. Это известие.

Он развернулся, чтобы уйти. Его спина — широкая, неприступная — была последним, что я видела от него все эти годы. И всегда молчала. Сейчас она говорила громче любого крика: Ты — воздух. Ты — пустота. Ты — конченo.

Но что-то во мне, замороженное и забытое, вдруг дёрнулось. Инстинкт. Жажда не последнего слова, а хотя бы звука. Чтобы он услышал не свою волю, а мой голос. Пусть в последний раз.

— А если... если я не захочу исчезать?

Он остановился. Не обернулся. Его плечи слегка напряглись под тканью пальто. И он бросил через плечо фразу, которая повисла в воздухе острее и холоднее любого ножа:

— Живи тихо. Или не живи совсем.

Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.

Слова ударили в тишину, отозвавшись в ушах металлическим звоном. «Или не живи совсем». Это не было метафорой. В его мире, где он был законом, это была констатация самого вероятного исхода.

И в этот миг всё перевернулось. Страх, обида, ледяная покорность — всё спрессовалось в одну точку. Точку белого, беззвучного гнева. Гнева на него. На себя. На эту комнату. На всю жизнь, которая с самого начала была приговором.

Глава 3. Новый дом

Дом пах одиночеством. Сосной, пылью и тем, как пахнет воздух, когда вокруг ни души. Я поднялась по лестнице, держась за скрипучую перилу, и заперлась в спальне под крышей. Моя новая берлога. Моя новая клетка.

«Лианна», — вслух произнесла я свое новое имя. Звучало странно. Как будто я назвалась первой пришедшей в голову кличкой. Но в документах это было именно так. Лучше, чем «Ничья». Наверное.

Я поставила на тумбочку старую фотографию. Девочка с пустыми глазами смотрела на меня, обняв колени. Я отвернулась. Начинать с чистого листа — это оказалось не про надежду. Это про то, чтобы выскрести до дна собственную душу и не найти там ничего, кроме старых синяков.

У меня есть экономическое образование. Отец настоял. «Твое место — не на льду, а за столом, где считают деньги, калека». Я мечтала о льде. О невесомости, о музыке, о полете, который чувствовала каждой клеткой, но никогда не могла совершить. Мое тело — хрупкое, вечно задыхающееся предательство — сказало «нет» еще до того, как я сделала первый шаг. Так что да, я стала экономистом. Самой тихой, самой незаметной студенткой на курсе. Мечта замерзла где-то внутри, как речка под льдом.

А потом была стая. Взгляды, полные брезгливой жалости. «Проклятие Альфы Олега». Мой отец так и не посмотрел на меня по-человечески. Я была позорной галочкой в списке его жизненных неудач. Сбежала от него в брак с Виктором. Думала, хоть это будет иначе. Какая ирония.

Чтобы не сойти с ума от тишины, я зашла в душ. Горячая вода должна была смыть все: запах его кабинета, прикосновение взгляда Анны, ощущение дорожной пыли. Не смыла. Только закалила холод внутри, как лёд.

Я надела самые простые вещи, купленные в местном магазине. Джинсы, свитер. Одежда человека, у которого нет прошлого. Вышла в сад. Ночь была тихой и глубокой, пахла мокрой землёй. Луна висела над лесом, как вырезанный из фольги кружок. Я пыталась думать о завтрашнем дне. Купить хлеб. Найти газету с вакансиями. Притвориться живой.

Тень от старой яблони шевельнулась.

Сначала я не поверила глазам. Потом поняла — это не тень. Это фигура в чёрном, бесшумная и быстрая, как падальщик. Маска на лице. И в руке — что-то, блеснувшее тускло в лунном свете.

В горле пересохло. Сердце вжалось куда-то в живот. Не думая, я рванула назад, к дому, но ноги — эти предательские,