Осколки вечности - Ульяна Мазур Страница 4

«Вальс Снов».

Моя музыка.

Но в ней есть что-то иное — скрытое, едва слышное второе звучание.

Будто за каждой нотой прячется шёпот. И чем дольше я слушаю, тем отчётливее он становится: словно кто-то поёт вместе со мной, издалека, сквозь лёд, сквозь время.

На стекле проступает иней, образуя тонкий узор.

Роза. Стальная, с застывшей каплей крови у самого кончика шипа.

Я моргаю — и рисунок исчезает. Только музыка всё ещё звучит, тихо-тихо, пока механизм не замирает. И в тот самый миг где-то в глубине комнаты раздаётся щёлк.

Едва слышный. Тот самый, что делает игрушка, когда ей поворачивают ключ.

Я оборачиваюсь.

Щелкунчик стоит ближе, чем я помню.

Его тень ложится на пол — длинная, неестественная, будто от живого человека. И под светом свечи мне кажется, что трещина на его лице стала чуть глубже.

Я делаю шаг назад. Сердце бьётся в висках.

— Это просто игра света, — шепчу я себе. — Просто тень.

Но внутри, где-то глубоко, шевелится странное чувство. Будто кто-то смотрит.

Не из комнаты — изнутри шкатулки.

Ad vitam aeternam.

До самой вечности.

Я долго не могу уснуть. Шкатулка стоит на комоде, и даже когда она молчит — кажется, будто я всё ещё слышу её мелодию. Тонкую, бесконечно далёкую. Как если бы где-то за городом, под толстым льдом, играли старый вальс, а я была его единственным слушателем.

Мама спит. Её дыхание — слабое, едва различимое. В другой комнате что-то шуршит — мачеха, наверное, проверяет свечи, чтобы не случился пожар. Она всегда всё контролирует. Даже ночь. Даже мои сны.

Я закрываю глаза, но музыка всё громче. Теперь я слышу её явно — сквозь стекло, из-за окна. Сначала я думаю, что это ветер.

Но нет.

Это ритм. Плавный, размеренный — как стук сердца.

Три четверти.

Я подхожу к окну и смотрю вниз. Река Раппенгарда застыла, превратившись в серебряное зеркало, покрытое снегом. На мостах — фонари, тусклые, будто уставшие. И на льду — кто-то танцует.

Сначала я вижу только движение. Вихрь белого, черного, и отблески света, как от стекла. Фигура кружится, делает па, шаги будто не касаются поверхности. И каждый поворот совпадает с биением моего сердца.

Я прижимаю ладони к стеклу.

Он.

Незнакомец из зала. С тем самым взглядом — слишком живым, слишком древним. Его волосы тёмные, отливающие синевой под луной. Пальто распахнуто, под ним — что-то старинное, почти военное. Он танцует, как будто снег и лёд слушаются его. Как будто время само подыгрывает. А потом он поднимает голову. И смотрит прямо на меня.

Я отступаю, резко. Сердце — в горле.

Он не может видеть. Это слишком далеко.

Но он видит. Я чувствую.

Музыка стихает. Фигура замирает.

И вдруг — кивок. Почти незаметный. Будто приглашение.

Я спускаюсь. Не думаю, просто иду. Лестница скрипит, дом дышит холодом. На улице — пусто. Снег падает густо, крупными хлопьями, и каждый из них будто светится изнутри.

Река близко. Я подхожу и вижу следы.

Мужские. Ведут прямо на лёд.

Музыки уже нет. Только тишина.

И всё же я чувствую, как она вибрирует где-то под поверхностью — в каждом вдохе, в каждой снежинке.

Я делаю шаг. Подо мной хрустит лёд. Холод пробегает по ногам, но внутри — странное тепло. Я не боюсь.

На середине реки — коробка. Такая же, как моя шкатулка. Только покрытая инеем и снегом. Я тянусь к ней, касаюсь крышки. И в тот момент тень скользит по льду. Длинная, человеческая. Она проходит рядом — и исчезает.

Ветер приносит тихий шёпот. Словно кто-то произносит моё имя.

— Элианна…

Я оборачиваюсь — никого. Только луна. И лёд, под которым мерцает отражение — моё, но не совсем. Лицо чуть другое. Глаза темнее. И где-то в глубине трещины пробегает золотая искра.

Ad vitam aeternam.

До самой вечности.

Глава четвертая. «Когда зеркало дышит»

«Отражения не лгут. Они просто помнят то, чего мы уже не осмеливаемся вспомнить.»

Я просыпаюсь от света. Он режет глаза, словно кто-то развернул перед лицом зеркало. Первые секунды я не понимаю, где нахожусь. В груди — всё ещё тот ритм, тот вальс. Снег, лёд, тень на реке. Но комната — обычная. Моя. Только шкатулка теперь закрыта. Щелкунчик стоит на подоконнике, лицом к окну.

Сон. Конечно, сон.

Я поднимаюсь, чувствуя ломоту в ногах после вчерашнего выступления, и иду вниз — запах кофе, свежего хлеба, и что-то резкое, как уксус. Мачеха, видимо, уже бодрствует.

— Опять ты спускалась внизу среди ночи, — её голос звучит от камина, холодный, как сама утренняя стужа. — Я слышала шаги.

— Мне снилось, — отвечаю тихо. — Музыка.

— Музыка, — повторяет она с усмешкой. — Может, тебе стоит меньше мечтать и больше думать о карьере. Мадам Ланте сегодня в дурном настроении.

— Я знаю.

— Ты всегда знаешь, но ничего не меняется. — Она ставит чашку на стол, и фарфор звенит, как удар. — Танцовщицы, которые живут снами, быстро ломаются, Элианна. Я бы не хотела видеть, как ты превращаешься в очередную… — Она не договаривает.

Я смотрю на неё. На эту безупречную женщину с ледяными глазами и серебряным кулоном у шеи. Он напоминает мне о матери — у неё был такой же, только сломанный.

— Как мама? — спрашиваю.

— Всё так же, — сухо. — Она больше спит. Иногда зовёт кого-то по имени. Я не разбираю.

Я чувствую, как всё внутри сжимается. Сон уходит, но оставляет след — тонкий, как след лезвия.

Ad vitam aeternam.

Дорога до Академии проходит по набережной. Раппенгард просыпается неохотно: мосты укутаны снегом, по реке ползёт туман. Город похож на декорацию, где время остановилось между сценами. Лошади фыркают, знать спешит к зимним базарам, а на льду — дети в фигурных коньках.

Я останавливаюсь на мосту, невольно глядя вниз.

Лёд. Белый, чистый.

Никаких следов. Никакой коробки.

Я улыбаюсь — натянуто.

Сон. Только сон.

В Академии — суета. Мадам Ланте уже кричит на учениц, кто-то роняет пачку, скрипят двери, пахнет воском и пудрой. Я быстро переодеваюсь, подхожу к зеркалу, чтобы поправить волосы.

И тут вижу.

На поверхности зеркала — иней.

Тонкий, почти невидимый, но отчётливый. В форме розы. Точно такой же, как на стекле в моей комнате.

Я дышу — и иней не исчезает. Наоборот — растёт, ветвится, словно живой.

— Элианна! — голос мадам Ланте откуда-то сзади.

Я вздрагиваю, разворачиваюсь. Она стоит в дверях, держа в руках журнал с именами.

— Вирден, вы сегодня