Нежная Роза для вождей орков - Наташа Фаолини Страница 4

Я, ничего не понимая, тоже смотрю вниз. На свое родимое пятно, которое было там с самого моего рождения…

На целую россыпь мельчайших крапинок, каждая не больше макового зернышка. Их цвет как у крепкого утреннего кофе, который я варю для шахтеров. Эти точки всегда складывались в изящный, замысловатый узор. Несколько внешних крапинок формируют контур пяти лепестков, а остальные спиралью закручивались к центру, создавая иллюзию тугого, еще не распустившегося бутона дикой розы.

От основания бутона вниз идет едва заметная, более светлая полоска, напоминающая тонкий стебелек.

Отец рассказывал мне, что именно из-за этого пятна они с матерью и назвали меня Розой.

В детстве я стыдилась этой своей странности, а повзрослев просто перестала замечать.

Правда… последнюю неделю пятно начало странно себя вести. Появился тонкий, навязчивый зуд, но не на поверхности кожи, а где-то глубже, под ней. Будто что-то внутри этого узора просыпалось, ворочалось, хотело напомнить о себе.

А сейчас... сейчас все изменилось.

Под их тяжелыми, изучающими взглядами мое привычное родимое пятно кажется чужеродным. Оно больше не выглядит как россыпь точек, а будто оживает, наливается смыслом, который я не могу постичь.

Зуд вспыхивает с новой силой, но теперь он не просто чешется, а горит холодным огнем, требуя внимания.

Орки смотрят на него. Я вижу, как меняются их лица. Раздражение на лице орка со шрамом сменяется удивлением. Лица остальных становятся задумчивыми.

Они обмениваются низкими, гортанными звуками на своем языке — не обычными словами, а скорее подтверждающим рокотом.

И тогда старший орк медленно наклоняет голову и припадает губами к моей метке…

Я резко выдыхаю. Сердце бьется быстро, как бешеное. Я смотрю на него, но все, что ощущаю — прикосновение твердых губ к моей ноге. Это ощущение заставляет меня вздрогнуть. Мурашки бегут по всему телу…

Только спустя минуту орк отстраняется и переводит взгляд с моей лодыжки на лицо.

Его зеленые глаза пронизывают меня насквозь. В них больше нет отстраненной оценки, а появилось что-то новое…

Святые силы, если бы я еще понимала, что именно выражает его взгляд…

Он произносит одно-единственное слово на человеческом языке, и от этого слова у меня по спине бежит ледяная дрожь.

— Роза.

Глава 5

Я вздрагиваю. Кажется, будто… будто он не просто описал метку, а назвал меня по имени.

Сотни вопросов вихрем проносятся в моем оцепеневшем мозгу, но ни один не находит ответа.

Я резко выдыхаю, и этот судорожный вздох — единственный звук, который я способна издать.

Взгляд орка все еще прикован к моему лицу, но затем он снова опускает его к моей лодыжке, словно не доверяя своим глазам.

И тогда я снова чувствую прикосновение. Его большой палец, грубый и мозолистый, с силой трет мое родимое пятно.

Я вздрагиваю от неожиданности и легкой боли. Он пытается его стереть. Он думает, что это краска.

Будто я бы стала обманывать орков. Ради чего? Если думают, что я жажду уйти с ними, то это не так.

Это не так ни для одной из человеческих женщин.

Я прожила в Приграничье всю свою жизнь и думала, что не буду знать ничего другого. Отец учил меня любить землю, на которой живу.

Когда орк убеждается, что узор не поддается — замирает.

Его палец перестает двигаться. Он больше не трет, а просто лежит на моей коже. Подушечка его пальца, грубая и мозолистая, покрывает почти весь узор моего родимого пятна.

Мое дыхание сбивается.

Я чувствую текстуру его кожи, каждую трещинку и мозоль, и от этого невыносимо реального ощущения по всему телу бегут мурашки.

Он снова поднимает на меня свои пронзительные зеленые глаза. Я вижу в них глубину, как у лесного озера, на дне которого скрываются вековые тайны.

В них отражается мое собственное испуганное лицо, и на мгновение мне кажется, что он видит не просто девушку, а что-то внутри меня, что не вижу даже я сама.

— Как давно у тебя появилась эта метка?

Его голос тих, почти интимен, и предназначен только для моих ушей.

В этот короткий миг на площади нет никого, кроме нас двоих, связанных этим странным вопросом и прикосновением его пальца к моей коже.

— С рождения, — выдыхаю я шепотом, но знаю, что он расслышал. Каждое мое слово, каждый мой вздох.

Он смотрит на меня еще мгновение, затем плавно опускает подол моего платья и поднимается на ноги.

— Плата получена, — объявляет он, поворачиваясь к Борину. Его голос снова обретает силу и катится по площади, достигая каждого. — Мы оставим вас в покое.

Единый, всеобщий выдох облегчения проносится по толпе.

Люди начинают шевелиться, шептаться, кто-то всхлипывает от пережитого напряжения.

Они спасены. Их дома, их дети, их жизни — в безопасности.

А моя жизнь… висит на волоске.

В голове — пустота. Что теперь? Они просто заберут меня, вот так, в том, в чем я стою?

Собрав последние остатки смелости, я поднимаю на них глаза и обращаюсь к лидеру, заставив свой голос не дрожать:

— Я могу… ненадолго вернуться в свою хижину и собрать вещи?

Это глупая, отчаянная просьба о последнем глотке воздуха перед тем, как уйти под воду.

— Нет, — отрезает главный орк, и холод в его голосе замораживает последнюю надежду.

Но прежде чем я успеваю поникнуть окончательно, третий орк — тот, первый, что говорил со старостой, — делает шаг вперед.

— Брат, — тихо, но настойчиво произносит он, кладя свою огромную ладонь на плечо лидера.

Главный орк бросает на него тяжелый взгляд. Между ними происходит безмолвный диалог, полный напряжения. Затем лидер кивает, и они вместе отходят на десять шагов в сторону.

Я остаюсь под бдительным взглядом орка со шрамом, который неотрывно наблюдает за мной. Будто бы я смогла решиться на побег…

Толпа не расходится, все следят за происходящим. Словно в деревню заехали кочующие актеры.

О чем говорят те орки? Я не слышу слов, лишь низкий, гортанный рокот их голосов.

Наконец, они возвращаются. Лицо лидера все так же непроницаемо, как камень. Он снова смотрит на меня сверху вниз.

— Ты можешь сходить домой. — говорит он тоном, не терпящим возражений. — Мы пойдем с тобой.

Мое сердце ухает вниз. Одно дело — получить отсрочку, и совсем другое — провести эти последние минуты под их надзором. Но спорить — безумие.

Я молча киваю и, не глядя на односельчан, разворачиваюсь и иду в сторону своего дома.

Я не оборачиваюсь, но чувствую их. Три пары тяжелых сапог ступают