Нежная Роза для вождей орков - Наташа Фаолини Страница 5

Люди на моем пути шарахаются в стороны, прижимаются к стенам домов, провожая меня взглядами, полными жалости и страха.

Я чувствую себя прокаженной.

Пленницей, которую ведут на казнь ее собственные тюремщики.

Вот и моя хижина. Маленькая, неказистая, с кривоватым дымоходом и пучком сушильной мяты над дверью. Моя крепость. Мое единственное убежище.

Я толкаю дверь и вхожу внутрь, вдыхая знакомый, родной запах остывающего теста, трав и древесного дыма.

И этот запах тут же исчезает, вытесненный запахом металла, кожи и озона, когда орки входят за мной.

Все трое.

Мой дом мгновенно перестает быть моим.

Он становится до смешного, до абсурдного маленьким. Оркам приходится пригнуть головы, чтобы войти, и они едва могут развернуться, не задев стены своими широченными плечами.

Эти чудовища заполняют собой все пространство. Блокируют свет из единственного окна. Комната, которая всегда казалась мне просторной ровно настолько, чтобы хватало для жизни, превращается в тесную клетку.

Мой взгляд скользит по знакомым вещам. Вот моя узкая кровать, застеленная лоскутным одеялом. Вот маленький стол и единственный стул. А вот — сердце моего дома, моя гордость и мой хлеб — огромная печь, которая занимает почти половину всего пространства.

Печь всегда была центром моего мира. Источником тепла и жизни, а теперь я должна ее оставить.

Орки ничего не говорят. Ничего не трогают.

Ждут.

А я не могу сдвинуться с места, не зная, что можно взять с собой в ту жизнь, которой я не могу себе даже представить.

Да и много ли мне осталось… этой жизни.

Я перевожу на орков быстрый взгляд.

Они уверены в своей силе. Нужно лишь усыпить бдительность.

И тогда, может, я сбегу.

Глава 6

Тишина в моей хижине давит, становится густой и осязаемой, прерывается лишь тяжелым дыханием троих чудовищ, превративших мой дом в клетку.

Словно во сне, я заставляю себя сделать шаг. Ноги ватные, непослушные.

Я подхожу к единственному в доме сокровищу — старому деревянному сундуку, где храню свои немногочисленные пожитки. Скрип крышки кажется оглушительным. Внутри пахнет лавандой и моим прошлым.

Мои пальцы перебирают скромные запасы.

Вот несколько моих любимых льняных платьев — одно василькового цвета, другое цвета луговых трав. Я надевала их по праздникам, чувствовала себя в них красивой. Сейчас я просто комкаю их и бросаю в дорожный мешок.

Рядом — пара крепких зимних ботинок. Я так гордилась ими. Целый месяц экономила, чтобы выменять их у сапожника на тридцать моих лучших булочек. Я готовилась к долгой и холодной зиме, но даже представить не могла, что она наступит так скоро. Ботинки тоже летят в мешок.

Мой взгляд падает на подоконник. Там, среди горшочков с засохшей мятой, стоит маленькая, вырезанная из потемневшего от времени дерева птичка. Ее крылья раскинуты в вечном полете. Это все, что осталось у меня от отца.

Помню его большие, мозолистые руки, которые с такой нежностью вырезали эту игрушку для меня долгими зимними вечерами.

Я бережно беру птичку, ее гладкая, отполированная тысячами моих прикосновений поверхность кажется теплой. Это не просто вещь, а мое детство. Едва ли не единственная моя связь с теми, кого я любила. Птичка отправляется в мешок последней.

Я затягиваю тесемки и забрасываю мешок на спину. Он не тяжелый, но давит на плечи всей тяжестью моей утраченной жизни.

Все это время орки внимательно, без единого слова, наблюдают за каждым моим движением. Их взгляды ощущаются физически, как тяжелые руки на плечах. Я чувствую себя букашкой под лупой.

Мы выходим на улицу. Солнце уже клонится к закату, и тени становятся длинными и жуткими. Мы молча идем к краю Приграничья.

— Дай сюда, — раздается сбоку низкий, рокочущий голос.

Я вздрагиваю. Поднимаю глаза на того орка, что уговорил их старшего позволить мне попрощаться с домом и собрать вещи.

Он протягивает свою огромную ладонь к моему мешку, в его жесте нет приказа, скорее констатация факта, но что-то во мне противится этому.

Это мой мешок. Мои вещи. Моя последняя крупица независимости.

— Я справлюсь сама, — отвечаю тихо, но твердо, крепче сжимая лямку.

Орк удивленно приподнимает бровь, но руку убирает. Я замечаю, как он переглядывается со своими братьями. В их взглядах проскальзывает что-то непонятное — то ли насмешка, то ли удивление.

Я оглядываюсь на дорогу и вдруг с ужасом понимаю, что мы идем не к единственной утоптанной тропе, которая ведет из нашего поселения, а сворачиваем в противоположную сторону — туда, где начинается дикий скальник и непроходимые заросли. Туда, куда люди не ходят никогда.

В земли орков.

— Роза!

Я едва не вздрагиваю, когда снова слышу свое имя, но тут же понимаю, что голос женский и доносится он откуда-то сзади.

Быстро, судорожно выдохнув, я оборачиваюсь на окрик.

К нам, задыхаясь, бежит Эльга. Она подбегает ко мне, ее лицо мокрое от слез, а в глазах плещется страх — она боязливо косится на орков.

— Ох, Роза… — шепчет она и быстро, отчаянно обнимает меня. Ее объятия хрупкие и теплые — последнее напоминание о человеческой близости. Ее губы находят мое ухо. — Прости, — ее голос срывается. — Борись.

И в этот миг я чувствую, как она вжимает мне в ладонь что-то твердое и угловатое, завернутое в тряпицу.

Она отстраняется так же быстро, как и подбежала, бросает на меня последний, полный боли взгляд, и бежит обратно, не оглядываясь.

Я остаюсь стоять, а орки снова трогаются с места, подталкивая меня вперед, в сторону диких земель. Мой кулак сам собой сжимается вокруг подарка Эльги. Я не смотрю на него, но и так знаю, что это.

Чувствую знакомую форму через тонкую ткань — короткая, гладкая рукоять и плоское лезвие.

Нож.

Небольшой, но, я уверена, очень острый кухонный нож с костяной рукояткой, которым она разделывала овощи.

Я быстро прячу его в кармашке на своем платье, надеясь, что складки ткани скроют мое единственное оружие от глаз орков.

Дальше мы идем молча.

Три огромные фигуры ведут меня прочь от единственного дома, который я знала.

Постепенно знакомый лес редеет.

Крепкие сосны сменяются чахлыми, кривыми деревцами, которые цепляются за каменистую почву, словно в вечной агонии. Трава под ногами исчезает, уступая место острой, серой гальке и черному, как уголь, песку.

Вскоре воздух меняется. Он становится плотным, тяжелым.

Привычные лесные звуки, стрекот кузнечиков и пение птиц — разом смолкают.

Царит глубокая, напряженная тишина, нарушаемая лишь треском веток под тяжелыми сапогами моих провожатых.

И