Старая дева для лорда-дракона - Надин Нойзи Страница 4

В окне за моей спиной стояла непроглядная темень, и где-то там, в этой темени, ко мне уже приближались трое суток, оставшихся до конца моего покоя.

Глава 4

Свечи догорели почти до основания, когда я наконец заставила себя подняться из кресла. Книга так и осталась лежать на столике — северный ярл так и не узнает судьбы своей любви до завтрашнего дня. Письмо я убрала в ящик секретера, хотя пальцы так и чесались сжечь его в камине. Нельзя. Завтра Марта найдет огарки и пепел, начнутся расспросы, а врать я так и не научилась — ни в той жизни, ни в этой.

В спальне было темно и прохладно. Марта уже давно ушла к себе, и никто не ждал меня с ночным чаем и теплой грелкой для постели. Я разделась сама, кое-как побросав платье на кресло — завтра же буду ругать себя за небрежность, но сейчас просто не осталось сил. Ночная рубашка из мягкого хлопка сама скользнула в руки, и я забралась под тяжелое шерстяное одеяло, пахнущее лавандой и домом.

Закрыла глаза. И провалилась в темноту.

Сон пришел не сразу, а когда пришел — оказался липким, нервным, сбивчивым, как плохо настроенная струна.

Мне снилось, что я все еще в офисе.

Серая клетушка без окон, гудящий свет ламп дневного освещения, стопки бумаг на столе, которые растут, растут, вот уже подпирают подбородок, вот уже давят на грудь. Я пытаюсь дышать, но бумаги все прибывают — отчеты, счета-фактуры, договоры, служебные записки. Они сыплются сверху, как снег, и я задыхаюсь, я тону в этой серой массе, а где-то за стеной надрывается телефон — эрзу, эрзу, эрзу — бесконечный, как наказание.

— Анна Аркадьевна, где квартальный отчет? — голос начальницы ввинчивается в уши, как сверло.

Я пытаюсь ответить, но бумаги забивают рот, их мерзкий канцелярский вкус на языке, и вдруг все меняется.

Я уже не в офисе. Я в своем доме — в том, здешнем, настоящем. Но он чужой. В гостиной чужая мебель, тяжелая, позолоченная, безвкусная. На стенах висят портреты незнакомых людей с надменными лицами. На моем столе, где вчера лежала книга с балладами, теперь стоит хрустальная ваза с засохшими цветами, и пахнет не лавандой, а приторными духами.

— Дорогая кузина! — голос Ирмы Тарайской звучит отовсюду, хотя самой ее не видно. — Мы тут немного переставили мебель. Ты же не против? Твой вкус, конечно... своеобразный, но мы поможем, не благодари.

Я бегу в сад. Но сад — это уже не сад. Дорожки выложены розовым мрамором, кусты сирени выкорчеваны, вместо них — ровные ряды каких-то стриженых шариков, как в столичных парках. А пруд... пруд затянут тиной, и кувшинки, мои кувшинки, которые должны зацвести к середине лета, плавают на поверхности мертвыми, бурыми тряпочками.

— Так эстетичнее, — голос Ирмы смеется. — Твой деревенский сад — это такая провинция, дорогая. Мы привезли тебе столичную моду.

Я пытаюсь крикнуть, что это мой сад, мой дом, моя жизнь, но голос пропал. Я открываю рот — и оттуда вылетает только бумажная пыль, та самая, офисная, серая и мелкая.

И тут я вижу их. Толпу людей в моем доме, в моем саду. Они трогают мои вещи, переставляют, перебирают, оценивают. Амелия, столичная девочка с кукольным личиком, срывает цветок с яблони — просто так, чтобы понюхать и бросить под ноги. Маленький Теодор тычет палкой в моих рыб в пруду. Лорд Корвин Тарайский стоит у крыльца с таким видом, будто все вокруг уже принадлежит ему по праву столичного превосходства.

А я — я стою в стороне, в своем домашнем платье, с распущенными волосами, и чувствую себя чужой в собственном доме. Как будто это не я хозяйка, а они. Как будто все, что я строила три года, все это тепло и тишина — рассыпается в одно мгновение от одного их присутствия.

— Вы не понимаете, — пытаюсь сказать я. — Вы не имеете права.

Но голоса нет. Есть только тишина и их смех, и бумажная пыль во рту.

Я проснулась от собственного всхлипа.

В спальне было серо — раннее утро только начинало серебрить окна. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка противно липла к спине — я вспотела, хотя ночь была прохладной.

Я села в постели, обхватила колени руками и зажмурилась, прогоняя остатки кошмара. Все хорошо. Я дома. В моем доме. Моя спальня, мои стены, пахнет лавандой и деревом, а не приторными духами. За окном тихо — только птицы просыпаются, только ветер чуть шевелит молодую листву.

Кошмар. Просто кошмар. Нервы.

Я глубоко вздохнула, откинула одеяло и босиком прошлепала к окну. Раздвинула шторы. Сад встретил меня утренней дымкой, росой на траве и мокрыми ветвями яблонь — все было на месте. Никакого розового мрамора. Мои кусты сирени стояли смирно, готовясь вот-вот зацвести. Пруд, насколько я могла видеть отсюда, был тих и спокоен.

Дом дышал. Живой, настоящий, мой.

Я прижалась лбом к прохладному стеклу и позволила себе минуту слабости — просто постоять, просто подышать, просто поверить, что все не так страшно. Всего лишь родственники. Всего лишь три-четыре дня. Я справлюсь.

Но спина почему-то оставалась холодной, и в ушах все еще звучал тот смех из сна.

Утро ворвалось в дом с Мартой и запахом свежего хлеба. Моя служанка, как всегда, появилась бесшумно, но я уже не спала — сидела в кресле у окна, закутавшись в халат, и смотрела, как солнце поднимается над садом.

— Госпожа? — в голосе Марты прозвучало беспокойство. — Вы рано сегодня. Нездоровится?

— Нет, Марта, — я заставила себя улыбнуться. — Просто не спалось. Принеси завтрак сюда, пожалуйста. И... у меня для тебя новости.

Марта поджала губы — она всегда так делала, когда чувствовала, что новости будут не из приятных. Но переспрашивать не стала, только кивнула и вышла.

Я же поднялась и подошла к секретеру. Письмо лежало там, где я его оставила — дурацкий кусок пергамента, перевернувший мой спокойный мир. Я перечитала его еще раз, уже без ночного ужаса, но с растущей головной болью.

Послезавтра. То есть завтра. С утра пораньше надо будет все организовать.

За завтраком — простой ячменной кашей с медом и травяным чаем — я рассказала Марте о гостях. Она слушала молча, только брови ее ползли вверх с каждой фразой.