Ксения Чуева. Шепот касания - Эва Гринерс Страница 5

— Выбор людей от нас не зависел, — продолжил он. — Мы ожидали увидеть крепких, закалённых мужчин. Военных. Либо хотя бы людей с соответствующим складом.

Он посмотрел прямо на меня.

— Но вместо этого появились вы. И… подобные вам.

— Женщины, — подсказала я. — Страшно подумать.

— Непрактично, — сухо поправил он. — И, признаюсь, крайне неудобно.

— Взаимно, — ответила я без злобы. — Если я не подхожу под техническое задание, может, вернём меня обратно? У меня вообще-то работа, дом, своя жизнь — плохая или хорошая, но своя.

Он медленно покачал головой.

— Это невозможно. Выбор уже сделан. Обратного пути нет. Даже если бы я этого желал.

— А вы желаете? — уточнила я, чуть наклонив голову.

— Более чем, — неожиданно честно сказал он. — Мы готовились к одному, а получили другое. Но выбора у нас больше нет. Остаётся лишь сотрудничество.

— Звучит как приговор, — заметила я. — Но суть в том, что помочь я вам ничем не смогу. У меня нет ни силы, ни оружия, я обычный человек.

Он смотрел на меня долго, пристально, словно решая что-то про себя..

— Вы в этом уверены? — наконец спросил он. — Странности есть? Необычные ощущения. То, что вы предпочитали не обсуждать и не объяснять. Было? Не пытайтесь что-либо скрыть от меня. Кое-что я о вас уже знаю, так уж получилось. Есть у вас…

Я усмехнулась — коротко, почти невесело.

— Если вы сейчас скажете «дар», я встану и уйду. Даже если дверь заперта.

— Скажу «особенность», — спокойно ответил он. — И попрошу вас рассказать о руках.

Я машинально убрала ладони с коленей.

— Плохо, — сказала я. — С ними всё плохо.

— Подробней.

Я вздохнула.

— Проявилось это, когда я стала взрослеть. Не сразу, постепенно. Сначала — вещи. Берёшь предмет, а в голове всплывает… мусор. Цифры. Даты. Обрывки слов. Иногда — целые фразы. Не всегда понятно, откуда и к чему. Как будто радио ловит чужие волны.

Он слушал очень внимательно.

— А люди?

Я скривилась.

— А вот люди — ещё хуже. Если касаюсь человека, — я сделала паузу, прогоняя сквозь себя неприятные воспоминания, — случайно или нет, начинаю слышать его мысли.

Я посмотрела ему прямо в глаза.

— И знаете что? Люди гораздо неприятнее, чем есть на самом деле. Даже самые лучшие из них. Они там, в голове, не церемонятся. Бывает, человек улыбается тебе в лицо, а сам такое думает… Лучше совсем не знать.

— Вы научились это контролировать?

— Я научилась не прикасаться, — сухо ответила я. — И не заводить отношений. И держать дистанцию. Это, знаете ли, сильно упрощает мою жизнь.

Победоносцев откинулся на спинку стула.

— Поэтому перчаточки не сымаете, понятно… То, что вы описываете, Ксения Дмитриевна, — это не болезнь и не проклятие ваше. Это выраженная форма экстрасенсорной чувствительности. Причём крайне редкой интенсивности.

— Суперсила, — вздохнула я. — Великолепно. Всю жизнь мечтала.

— И именно поэтому вы здесь, — тихо сказал он. — Вы — инструмент для нашего дела.

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.

— Даже не человек, — прошептала я, — вы бы хоть поделикатнее были, господин Победоносцев, раз вам мужланы не достались.

Однако Победоносцева, кажется, занимала совсем иная мысль — далёкая от моих душевных переживаний и уж точно не склонная к сочувствию. Он смотрел не на меня, а как будто сквозь, прикидывая что-то в уме, взвешивая, сопоставляя. Потом внезапно поднялся, обошёл стол и остановился совсем близко.

— А давайте проверим, — сказал он неожиданно легко и протянул мне руку. Глаза его при этом блеснули живо, почти азартно. — Сможете ли вы прочитать, об чём я сейчас думаю?

Я внутренне ощетинилась. Только что ведь объяснила, что ненавижу это всё... Но во мне что-то щёлкнуло — какая-то злость, приправленная упрямым задором.

Я откинула голову, посмотрела на него снизу вверх и ответила нарочито развязно:

— А пожалллста.

Стянула перчатку и взяла его за руку.

Мгновение — и мир дёрнулся, словно картинку резко сменили. Никаких дат, никакой мешанины. Только чёткая, холодная мысль, сформулированная ясно, без слов:

“Хорошая девица. Спокойная. Послушная. Обучаемая. Проблем не доставит.”

Я резко отдёрнула руку, будто обожглась.

— Может, ещё и удобная?! С чего вы взяли? — спросила я вслух, прищурившись. — Может, я сейчас устрою дебош. Или истерику. Или вообще подожгу вам тут что-нибудь.

Он рассмеялся. Не зло, не громко — коротко и искренне, как человек, получивший именно тот результат, на который рассчитывал.

— Нет, Ксения Дмитриевна, — сказал он, качнув головой. — Не учините. Вы слишком хорошо воспитаны, слишком умны и слишком привыкли держать себя в руках.

Я решилась задать вопрос, который не выходил у меня из головы.

— Скажите… А кто был тот… ну, рыжий. Он же из ваших?

Победоносцев нахмурился и пожевал губами, явно не понимая о ком идёт речь.

— Рыжий? Какой рыжий, не знаю я никаких… Аааа, шельма. Да. Конечно. Только вот что, Ксения Дмитриевна… Давайте об этом позже. Время придёт — сами всё узнаете.

Он сделал шаг назад и снова сел за стол.

— А теперь позвольте мне рассказать вам, что будет дальше.

Господин Победоносцев не обманул: дальше всё происходило так, как он мне поведал.

Меня поселили в небольшой келье. Простая кровать, стол, лавка, окно. Никаких лишних вещей — и это было прекрасно. Чем меньше предметов, тем меньше мусора в голове. Перчатки я носила по-прежнему, и никто не делал на этом акцента. Здесь вообще редко задавали лишние вопросы.

Первое время меня учили самым простым вещам. Как сидеть. Как вставать. Как держать спину. Как входить в комнату и как из неё выходить. Как обращаться к старшему по сану. Как молчать — и это, пожалуй, было самым приятным.

Этикет и манеры давались мне легко. Подозрительно легко. Я схватывала всё с первого раза, будто не училась, а вспоминала. Молодой монах, приставленный ко мне для занятий, поначалу смотрел настороженно, потом — с уважением, а через неделю уже не скрывал удивления.

— Вы как будто заранее знаете, что будет дальше, — сказал он однажды.

Я пожала плечами.

— Просто слушаю.

Я и правда слушала. Не людей — пространство. Ритм. Интонации. Настраивалась, как настраивалась всю жизнь, только раньше не знала, что это именно настройка, а не странность характера.

Меня учили письму — не современному, а аккуратному, выверенному, с правильным нажимом. Речи — без суеты, без лишних слов. Движениям и этикету. И всему этому я обучалась так же легко, как будто мир XIX века принимал меня без сопротивления.

Осознание того, что я нахожусь в прошлом, пришло не сразу — и не как удар. Скорее, как факт, который нужно учитывать.