Ксения Чуева. Шепот касания - Эва Гринерс Страница 4

— Знаю, — сказал он. — Ксения Дмитриевна.

Я вздрогнула.

— Простите… — начала я. — Мы ведь только что… Я вам не представлялась полностью. “Может, он всё-таки знает, где моя сумка с документами? И, кстати, мне бы хоть во что-нибудь одеться. Как же я без перчаток…”

Старик улыбнулся — мягко, ласково. Погодь, я одёжу тебе сыщу, тут где-то была, ох, грехи наши тяжкие… До рассвета ещё есть время. Ты спокойная. Не мечешься. Это хорошо.

Он говорил так, будто сравнивал меня с кем-то. Я неловко присела на лавку, оглядываясь, пытаясь уложить происходящее в привычные рамки.

— Мне вообще-то… — я запнулась, подбирая слова. — Мне нужно в гостиницу. Меня, наверное, уже ищут. И завтра на работу. Я по делу приехала. Петроглифы… там вандализм был. Кто-то краской…

Он махнул рукой, будто я заговорила о пустяке.

— Ничего, — сказал он спокойно. — Отмоется. Камень терпеливый. Не первый раз.

Я нахмурилась. — Но мне правда нужно…

— Завтра, — перебил он мягко. — Завтра сходим. До монастыря. Я тебя туда отведу.

— Какого монастыря? — спросила я уже тише.

— Там разберёмся, — ответил он. — Я ж тебя только встретил.

В этом «только» было что-то странное. Слишком объёмное.

Отец Филарет выдал мне длинное платье, точнее, сарафан, рубаху и платок. Я забилась в угол между лавкой и печкой и, ёжась от неловкости, натянула всё это на себя. В этих “варежках” то был тот ещё квест. Повязала платок на шею зачем-то, как шарфик. Или на голову нужно было?

Он поставил передо мной чашку с тёмным, рубиновым отваром.

— Пей. Брусника. Для головы полезно.

Я взяла чашку двумя руками, сделала глоток — и вдруг поняла, что сопротивляться не хочется. Всё вокруг воспринималось как сон, но не зыбкий, не пугающий. Скорее как состояние, в котором ты точно знаешь: пока можно быть здесь.

Легла на лавку — жёсткую, узкую, совершенно не соответствующую моим представлениям о комфорте. В обычной жизни я выбирала матрасы долго и придирчиво, спала чутко, как принцесса на горошине. А здесь — положила голову на согнутую руку и уснула сразу. Глубоко. Без мыслей.

Проснулась от лёгкого прикосновения.

— Вставай, Ксения. Ксенюшка, — сказал Филарет тихо. — Пора. Дорога длинная. До обеда, думаю, дойдём.

Снаружи только занимался рассвет. Мир был серо-голубым, свежим, будто только что созданным.

— Пойдём, — сказал он. — Помолясь. И мы пошли.

Я не оглядывалась. Где-то далеко остались гостиница, машина, сумка с документами и инструментами. Ещё дальше — музей, работа, привычная жизнь.

Я шла за стариком к неизвестному монастырю, не задавая ни одного вопроса. Он тоже помалкивал.

Тропа была узкой, утоптанной, будто по ней ходили веками, и лес расступался перед нами неторопливо, без спешки. Сосны стояли высокие, светлые, воздух был наполнен запахом хвои и нагретой земли. К полудню солнце поднялось выше и стало припекать — мягко, по-летнему, как это бывает на севере: без жара, но с настойчивостью. Где-то между стволами поблёскивала вода, перекликались птицы, и всё вокруг казалось удивительно цельным, как хорошо собранная картина.

Мне было немного тяжеловато идти в гору — тело напоминало о себе, о непривычке к таким прогулкам, о том, что обычно моя физическая активность заканчивалась на музейных лестницах. Я дышала глубже, чувствовала, как ломит спину, поясницу и выступают на лбу капельки пота. Я утирала их рукавицами и шагала дальше, не жалуясь. Как говорится: “и не такие метели в хлебало летели”, простите.

К монастырю мы вышли ближе к обеду. Он возник неожиданно — не на возвышении, не напоказ, а будто всегда был частью этого леса. Светлые стены, тёплый камень, тишина, в которой не было пустоты. Колокольня молчала, но даже в этом молчании чувствовался порядок.

Нас встретили сразу. Без удивления. Без вопросов. Так принимают тех, кого ждали. Филарета знали — кивали ему с уважением, кто-то перекрестился, кто-то просто улыбнулся. Меня проводили внутрь, усадили, дали воды, потом горячей похлёбки и хлеба. Я ела молча, с благодарностью.

Потом мне принесли одежду получше. И, слава Богу, перчатки! Простые, грубоватые, но как же я им обрадовалась!

— Вот так хорошо, — сказал молодой монах спокойно. — Можно и на беседу.

Слово это он произнёс с ударением, и мне почему-то сразу стало ясно: разговор будет особенным.

Когда меня повели дальше, коридоры стали тише, шаги — глуше. Мы остановились у массивной двери из тёмного дерева. Она выглядела старой, но надёжной — такой, что закрывается и от глаз, и от ушей.

Внутри оказалось тесно. Келья была переделана под рабочий кабинет — строго, без излишеств, но с ощущением власти, которая не нуждается в украшениях.

За столом сидел мужчина.

Первое впечатление было почти обманчивым. Немолодой, неброский, с выцветшим лицом и невыразительными чертами. Такие люди легко теряются в толпе — взгляд скользит мимо, не за что зацепиться. Если бы я увидела его в иной жизни, то, вероятно, не запомнила бы вовсе.

Но стоило нашим взглядам встретиться — и всё встало на свои места.

Глаза у него были внимательные, цепкие, слишком живые для такого внешнего спокойствия. Он смотрел без нажима, почти мягко, но это была та мягкость, за которой чувствуется привычка к подчинению других. Ум — холодный, острый, опасный.

Он поднялся, вышел из-за стола и слегка склонил голову — жест без показной любезности, но безупречно выверенный.

— Разрешите представиться, Ксения Дмитриевна, — произнёс он ровно. — Обер-прокурор Святейшего синода и личный порученец Его Императорского Величества Александра Третьего. Действительный тайный советник Константин Петрович Победоносцев.

Я стояла и смотрела на него, чувствуя, что это встреча с человеком, который точно знал, зачем я здесь.

Глава 3

Он указал мне на стул напротив. Я села аккуратно, выпрямив спину, сцепила пальцы — привычка, выработанная годами самоконтроля. Победоносцев вернулся за стол, сложил руки домиком и некоторое время молча рассматривал меня, будто примеряясь.

— Перейдём к сути, Ксения Дмитриевна, — наконец сказал он. — При непосредственном участии Его Императорского Величества Александра Третьего мною была учреждена особая структура. Тайная. Её задача — противодействие проявлениям сил, которые Церковь и государство справедливо считают недопустимыми.

Он сделал паузу, словно ожидая реакции. Я кивнула — вежливо, без комментариев.

— Организация показала себя… неудовлетворительно. Люди гибли, — он произнёс это без нажима, как констатацию. — Ошибались. Не справлялись. Тогда было принято иное решение. Мы обратились к… механизму, способному привлекать из будущего тех, кто потенциально может противостоять подобным явлениям.

Он прищурился.

— Пока понятно?

— В целом — да, — спокойно ответила я. — Звучит как фантастическая авантюра.

Уголок его губ