Я хочу быть счастливой!! - Лина Таб Страница 6

И очень скоро они заснули. Не услышали, когда пришел Какамурад.

Он перепрыгнул через забор, прошел в свою комнату и закрыл ее изнутри на крючок. Лежал, уставившись взглядом на темный потолок, вспоминая последний разговор со своим "наставником". Разговоров было немало. Какамурад повторял их про себя. Вместо старых аргументов, которые теперь ему казались неуместными, он приводил все новые и новые.

— Эх! — он вдруг вскочил, сел на кровать и заговорил сам с собой: — Зачем так сделал? Да, зачем? — Его начало трясти. Ему представилось, как он, не сдержавшись, схватил в подвале пятикилограммовую гирю, поднял ее, и в этот момент Тогалак Тонгаевич произнес: "Чтобы опустить ее мне на голову, нужно иметь храбрость, которой у тебя нет. Сопляк! Неблагодарный, непомнящий добра!" Все это явственно прозвучало в ушах парня, как током пронзило мозг: "Ах так, — сказал он и опустил гирю на голову Тогалаку Тонгаевичу. — Вот теперь нормально", — и он вздохнул облегченно. Вдруг послышался крик, появились милиционеры. Следователь стал задавать вопросы.

— Вы и раньше совершали преступление?

— Я стоял за правду.

— Вы знали, что за подобное полагается не менее трех лет?

— Я согласен. За справедливость.

— За правое дело у нас не лишают свободы. То, что вы совершили — самое настоящее преступление.

— Я не считаю это преступлением…

— Почему?

— Потому что…

* * *

Какамурад спустился в подвал магазина. Тогалак-ага был на месте.

— Тогалак-ага, я тороплюсь. Отдай документы, я пойду, — сказал Какамурад.

— Значит, не желаешь работать у меня в магазине?

— Не желаю. Перейду в магазин промышленных товаров.

— Глупец. Государство быстро удовлетворит потребности людей в промышленных товарах. Уже сейчас в них избыток. Продавцы скучают от безделия. А у нас весы всегда будут работать. А если они работают… — Тогалак-ага многозначительно улыбнулся.

— Четыре месяца я работал с вами, Тогалак-ага. И не сосчитать, сколько преступлений совершил за это время. Хорошо, если до конца своих дней удастся смыть вину, — грустно сказал Какамурад.

— Я относился к тебе как к своему ребенку. Поверил тебе, доверил ключи от склада. Люди сейчас сыты, не считаются ни с чем. А ты лезешь в дебри, в высокую материю. Упрекаешь: "Держишь дефицитные товары, дорого продаешь". Конечно, так нельзя, я это понимаю. Однако, чтобы получить что-то со склада, я тоже должен дать кое-что.

— Это почему же? — удивился Какамурад.

— Чтобы выполнить план, получить прогрессивку. Если не дашь, разве выделят тебе тонну первосортной белой муки?

— Разве сейчас война? Голод?

— Да не голод, в том-то и дело, изобилие… И все недоразумения как раз от изобилия, достатка. Высокосортной муки в каждом магазине полно. Но людям, видите ли, нужна мука первого сорта. Женщины говорят, из муки высшего сорта трудно замешивать тесто, будто липнет оно к рукам и плохо держится в тамдыре. Поэтому они не ведут разговор о лишних трех-пяти рублях, и не ропщут, когда приходится платить за муку первого сорта по цене высшего.

— Не согласен я с вами, Тогалак-ага, и не помощник вам больше. И вам советую бросить это дело? Открыто торгуйте.

— Советую!.. Открыто торгуйте!.. Что, в магазине нет конфет или риса? Конфет сортов двадцать, риса — три. Однако, Какамурад-джан, и при таком изобилии люди чего-то особенного желают. И если ты достанешь кому-то, он будет считать тебя уважаемым человеком. Так сейчас люди живут: друг другу почести, услуги, уважение…

— Если продавать товар по своей стоимости, Ото вызовет еще больший почет и уважение, — стоял на своем Какамурад.

— Ох-хо, о чем он говорит! Да если я и дам сдачу, люди не возьмут. Не веришь, сам проверь. И давай закончим на этом наш спор, меня не переспоришь.

— Нет, вы людям не добро делаете, а просто-напросто набиваете себе карман.

— Я делаю это не ради своего кармана. У меня доход неплохой. Государство, во-первых, установило нормы естественных потерь. Во-вторых, план. Если его выполнять, премии дают. Да я и не заставляю людей лишние платить, сами дают.

— Правильно, народ великодушен. Люди раскошеливаются перед такими, как вы, взвалили потерявших стыд себе на плечи и носят. Но если в кармане не будет четырех копеек, в автобус не сядешь, пойдешь пешком. Вам же четыре копейки не деньги, в расчет не берете, а из копеек рубли наплывают. Просто совести у вас нет.

Тогалак Тонгаевич сузил глаза. Его ноздри стали подрагивать, лицо налилось краской. Какамурад, однако, сдержанно спросил:

— Что, обиделись, Тогалак-ага?

— Я просто удивляюсь, как ты можешь говорить такие слова. Тридцать пять лет я отдал торговле. У меня звания "Ударник коммунистического труда", "Отличник советской торговли". А твой разговор.

— Тогалак-ага, может, вы и достойны тех званий, но я отвечаю только в тон вашему разговору…

— Вот это другое дело! — восторженно потер руки Тогалак-ага. — Какамурад-джан, торговля, как азартная игра в альчики. Опасно, если не найдешь достойного напарника. Ты свой, поэтому хочу, чтобы ты был рядом. Пойми!

— Понимаю, — бесстрастно ответил Какамурад.

— Книги читаешь? — вдруг спросил Тогалак Тонгаевич.

— Читаю, — удивленно ответил Какамурад.

— Хочешь быть положительным героем, так?

— А почему бы и не так? Герои книг взяты из жизни.

— Вот в этом твоя слабость, Какамурад. Книги выдумывают писатели, пишут за пять монет. Если не напишут так, как велено, им и медной копейки не дадут. Ты пойми это и не мучайся понапрасну. Заботься лучше, чтобы самому жилось благополучно…

Какамурад весь предался разговору, уставился взглядом в одну точку, пальцами постукивал по столу.

— Да, у вас есть чему поучиться, Тогалак-ага… — многозначительно и протяжно произнес он. — Вы дрессировали своих покупателей, научили их, как выражаетесь сами, "уважать" себя. Однако не забывайте, все это до поры до времени и все наказуемо.

— Кто накажет? Инспекторы, ревизоры?

— Не только они. Есть еще и общественность.

— Писатели, что ли, журналисты? Я расскажу тебе один случай про них. Однажды, на дворе уже сумерки сгустились, пришел один. Высокого роста, худой, голова, как яйцо, блестит. Сам — из пишущих. Немного знаю его. Чувствовалось явно, что слегка навеселе. "Дай пачку "Беломора", — протянул он рубль. Ну, продавец и дай ему семьдесят копеек. Тут он и поднялся: "Ни стыда у вас, ни совести!" Я хотя и разозлился, но сдержался. "Не кричи так, возьми свои восемь копеек". И бросил монеты перед ним. "Дайте жалобную книгу", — настаивает он. Тогда я не выдержал, позвонил в вытрезвитель: "Какой-то пьяный не дает работать". Тут же приехали и забрали его. Оштрафовали и на место работы сообщили. Прибежал тогда ко мне: "Помоги, говорит мне". Я, конечно, помог ему.

Лицо Какамурада побагровело; скулы задрожали, Он сдержался:

— Эх, Тогалак-ага,