Сахар и снежинки - Кристин Каст Страница 6

— На моем грузовике, — добавляет он. — Куда захочешь.

Он протягивает мне кружку. Пар ароматного кофе с корицей и примесью чего-то более острого завивается между нами. Я вдыхаю его и наклоняю голову.

— Ты добавляешь виски во все напитки здесь, или только тем мелким лесным созданиям, которых находишь на пороге?

— Это скотч, и я не добавлял его в твою кружку, — говорит он, бросая на нее взгляд. — Я берегу его для себя. Что-то подсказывает, что он мне еще понадобится.

— Разве джентльмен не поделился бы?

На мгновение он замирает, затем тянется к бутылке на стойке. Наливает несколько капель Гленливет2 в мою кружку и подает ее, стараясь не коснуться моих пальцев.

— Спасибо, — говорю я тихо. — За то, что не дал мне умереть. И еще, прости, что ударила тебя.

Он потирает челюсть, губы его дернулись в намеке на улыбку.

— Ты бьешь довольно резко для того, кто почти замерз.

— В свое оправдание скажу: ты возник у меня за спиной в темноте с топором.

— Ты была на моем крыльце.

— Мелочи, — я поднимаю кружку между нами. — Перемирие?

Его взгляд задерживается на мне, затем он кивает.

— Перемирие.

Я делаю глоток и тут же давлюсь кашлем, когда жидкость обжигает горло. Глаза слезятся.

— О боже, — хриплю я. — Это… жуть как плохо.

— Да, крепкий, — он прячет смешок за кружкой. — Полагаю, я привык.

— Как можно к этому привыкнуть? На вкус как старый носок, зарытый на заднем дворе.

— Ты поймешь, когда твое вкусовое восприятие созреет.

Я ахаю, прижимая руку к груди с преувеличенной обидой.

— Ты только что назвал меня молодой?

— Просто говорю, что скотч на любителя.

— Как и седовласые волки?

Он дарит мне кривую улыбку, от которой сжимается живот.

Я уже почти делаю еще один глоток, когда вспоминаю, что на вкус это как заплесневелая губка. Я ставлю кружку с преувеличенной осторожностью.

— Слушай, я бы хотела отплатить тебе. За то, что спас мне жизнь, и за то, что приютил, пока Мать-Природа закатывает истерику снаружи.

Он громко сглатывает.

— Я знаю, ты была обнаженной ранее, но тебе не нужно ничего делать…

— Фу, нет. Нет, нет, нет.

Уэст застывает.

— Фу?

— Я не собираюсь оплачивать твою простую порядочность сексом.

— А, — он моргает в смущении. — То есть, не «а, как жаль». Просто «а… понятно».

Он треплет себя по затылку и оглядывает дом, будто предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь. Это до обожания неловко, и у меня действительно замирает сердце. Он такой мягкий. Вся эта суровая внешность и абсолютная каша внутри. Честно говоря, мне не потребовалось бы много усилий, чтобы захотеть отплатить ему сексуальными услугами.

Он открывает рот, но слова в предложение не складываются.

— Я не имел в виду… я просто подумал…

— Стоп, — я поднимаю руку, обрывая его. — Давай не будем думать об этом как об оплате. Думай об этом как о восстановлении моего раненого самолюбия. Я могла и не умереть на твоем крыльце, но оно, по сути, получило серьезный удар. Я воскрешаю его с помощью сахара.

Я марширую к набору маленьких шкафчиков рядом с плитой, словно дома, и распахиваю верхний. Роюсь, пока не нахожу миску для замешивания, которая, вероятно, повидала больше зим, чем я. Я вытаскиваю бумажный мешок, шлепаю его на стойку, и мука вздымается облаком. Затем сахар, ваниль, разрыхлитель, соль. Один за другим я выкладываю продукты, пока небольшой участок столешницы не оказывается погребенным под всеми ингредиентами.

Я роюсь в его холодильнике, грохаю банками и бормочу себе под нос, пока не выхожу победительницей с маслом в одной руке и коробкой яиц в другой. Локтем случайно задеваю мешок с сахаром, и он рассыпается по стойке белой сверкающей волной, когда я ставлю яйца.

— Ты устраиваешь…

— Печенье! — ликующе восклицаю я, размахивая венчиком, как факелом.

— … беспорядок. Это мой дом, а не пекарня.

— Неверно, — я подталкиваю сахар к нему и начинаю отмерять муку в потрепанную миску. — Теперь это пекарня. Она называется… — я замираю. — «Лиса и Топор», — я помахиваю венчиком. — Ладно, может, название требует доработки. Но мое печенье — нет.

Он издает тихий звук, похожий на смешок.

— Я не большой любитель сладкого.

Моя челюсть буквально отвисает. Я смотрю на него, как будто он предложил мне самой поменять шины. Затем упираю руки в бока и ухмыляюсь.

— Готовься, старичок. Сейчас я изменю твою жизнь.

ГЛАВА 4

Уэст



Я не помню, когда кто-то в последний раз наполнял этот дом таким количеством звуков. Это сбивает с толку. Ящики открываются, столовые приборы грохочут, а Эмми фальшиво напевает какую-то песню.

Я ненавижу это.

Лжец.

Мой волк рыскает под кожей с той самой минуты, как она уронила то одеяло сегодня утром. Кого я обманываю? С прошлой ночи, когда она ударила меня по лицу. Это первый раз за долгие годы, что он захотел выйти наружу, и я не знаю, радоваться этому или бояться. Поэтому я держусь в углу кухни, притворяясь, что читаю обратную сторону банки с кофе или смотрю в окно, словно я, блядь, метеоролог.

Эмми наклоняется, чтобы вытащить из духовки первый противень с печеньем, и вид ее округлой задницы в этих джинсах бьет меня ниже пояса.

Сочная. Укуси ее.

Я стискиваю челюсти. Мы никого не кусаем.

Она будет на вкус, как сахар.

— Боже, — бормочу я себе под нос, проводя рукой по лицу.

— Еще несколько минут! — чертовски бодро говорит она, словно не провела утро, выворачивая наизнанку мою выдержку.

Она снова поворачивается к беспорядку на стойке, будто ведет кулинарное шоу. Полоса муки пересекает ее щеку, она напевает под нос, покачивая бедрами в ритме, известном только ей.

Облокачивается на стойку, сдувая прядь волос с лица.

— Боже, как тут жарко, — говорит она, потянув за край свитера, приподнимая его достаточно, чтобы мелькнула полоска нежной кожи над джинсами. — Как думаешь, это из-за духовки или из-за сексуального напряжения?

— Нет, нет никакого… мы не… — я захлебываюсь воздухом.

Она ухмыляется, явно довольная собой.

Качая головой, я засовываю руки в карманы.

— Я знаю эту игру. Чисто лисья. Играть с огнем, наблюдать этими большими голубыми глазами, чтобы увидеть, что загорится первым.

— О? — говорит она, делая шаг ближе и хлопая ресницами. — Ты заметил цвет моих глаз?

— Конечно, заметил. Они заметные, потому что они… на твоем лице, — я молча проклинаю себя и