Сахар и снежинки - Кристин Каст Страница 7

Нежнее, — протягивает мой волк.

— Тебе, кажется, не слишком хотелось смотреть мне в лицо раньше, — ее губы медленно и понимающе изгибаются, и я чувствую эту ухмылку прямо до кончиков пальцев ног.

Она делает шаг еще ближе. Я отступаю, край кухонной стойки впивается в бедро.

— Я заставляю тебя чувствовать себя неловко? — спрашивает она, проводя языком по пухлой нижней губе.

Укуси, — снова подбадривает он.

— Нет, — говорю я им обоим. — Я знаю, что ты делаешь.

Она моргает, притворяясь невинной.

— Играю?

— Прячешься.

Слово тяжело падает между нами. Она замирает, эта хитрая улыбка на долю секунды меркнет.

— Думаешь, если будешь флиртовать со мной, — продолжаю я, используя преимущество, — поддерживать это милое, веселое и поверхностное настроение, то сможешь игнорировать, насколько тебе одиноко.

Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить. Внезапную тишину нарушает пронзительный звонок таймера духовки.

Ее челюсть напрягается, и она засовывает руки в потертые прихватки.

— Полагаю, тебе это знакомо, — парирует она. — Прятаться здесь, совсем одному. Никакой стаи на горизонте.

Ауч. У нее есть коготки.

Я пожимаю плечами и продолжаю играть роль, которую оттачивал последнее десятилетие, — невозмутимого, отрешенного волка-одиночки.

— Раньше бегал со стаей. Больше нет.

Она распахивает дверцу духовки, и та скрипит. Вырывается жар, и я отступаю на шаг, когда она с силой шлепает противень с печеньем на плиту так, что та дребезжит.

— Почему?

— Я больше волк-одиночка.

— Мы уже выяснили, что ты не серийный убийца, так почему же, казалось бы, нормальный мужчина хочет жить совершенно один в лесу? — она поворачивается ко мне, кристально-голубые глаза вспыхивают. — Ты думаешь, что это я прячусь? Да ты буквально делаешь то же самое.

Я скрещиваю руки на груди. Видимо, я могу выдать правду о ней, но не могу принять ее о себе. Наконец я говорю:

— Мне не нравилось, что мою судьбу мне диктуют.

Огонь в ее глазах мерцает, любопытство гасит часть пламени. Она наклоняет голову, изучая меня.

— Ладно, если ты так ненавидишь судьбу, зачем жить так близко к фестивалю?

— Близко — понятие относительное.

— Как и «не нравится».

Я хмыкаю, губы дергаются.

— Здесь тихо.

— И тебе нравится тишина.

— В основном, да.

— Что подразумевает, что есть дни, когда не нравится.

Я вздыхаю и тянусь мимо нее к печенью, лишь бы уйти от этих вопросов.

Не задумываясь, она шлепает меня по руке.

— Ай-яй.

Я приподнимаю бровь.

— Серьезно?

— Серьезно, — она хватает противень и отступает с кухни, словно дракон, охраняющий сокровище. — Это печенье только для тех, кто играет по правилам.

— Правилам?

— По моим правилам, — ее ухмылка порочная и яркая. — Игры, которую я сейчас придумываю.

Я прислоняюсь к стойке, скрестив руки.

— И что это за игра?

— Простая. Честно ответь на вопрос, и получишь печенье.

— Я не хочу печенье.

— Ладно, — она окидывает взглядом пространство, замечает бутылку Гленливет и снимает ее со стойки. — Ответь на вопрос, и получишь шот.

— И шот тоже не хочу.

Мы хотим лису.

Ее бровь взлетает. Затем, медленно и обдуманно, словно она услышала рык волка под моей кожей, она прикусывает зубами нижнюю губу.

— Хорошо, — мурлычет она. — Новое правило. Ответь на вопрос… и я что-нибудь сниму.

Мой пульс ускорился.

Волк рвется из-под кожи, надавливая на прутья клетки. Его рык прокатывается по мне, пульсируя прямо к члену. Каждый инстинкт, что я похоронил, пробуждается разом, хищник потягивается после слишком долгого сна.

Эмми стоит, закусив губу, ее голубые глаза сверкают вызовом, и все, о чем я могу думать, это как просто было бы наброситься и проверить границу, которую она проводит этим взглядом.

Давай поиграем.

Это плохая идея. От нее одни неприятности.

Она лиса. Мой беспокойный и голодный волк мечется в своих пределах. От них лучший вид неприятностей.

Я медленно вдыхаю густой от сладости сахара и ее аромата воздух. И пусть Солнцестояние поможет мне, я никогда еще так сильно не хотел неприятностей.

ГЛАВА 5

Эмми



— Хорошо, давай, — Уэст обходит стойку, и из-за улыбки в уголках его глаз появляются морщинки.

Сердце пропускает удар, и мелкая дрожь пробегает по позвоночнику. Возбужденная и безрассудная лиса ворчит под кожей, помахивая хвостом. Она обожает, когда ее замечают и относятся как к равной. Когда кто-то подходит прямо к черте и бросает вызов переступить ее.

— Спрашивай.

Печенье скользит по противню, и я ставлю его на кожаное кресло. Точно. Вопросы. Я знала, что это случится, но в голове стало совершенно пусто.

— Блядские ириски, — бормочу я.

Он наклоняет голову.

— Что?

— О, эм, твой любимый цвет? — выпаливаю я.

Он скрещивает руки на груди и откидывается на стойку, словно наблюдает за представлением, и, полагаю, так оно и есть.

— Похоже, это потраченный впустую вопрос.

Я стону. Он прав.

— Позволь мне начать сначала…

— Не-а, — он качает головой, улыбаясь шире. — Правила назад не откручиваем. Я отвечаю, и ты что-то снимаешь.

Я поджимаю губы.

— Ладно, — говорю я, притворяясь раздраженной, даже несмотря на вспышку жара, пробежавшую по телу. — Но за это ты получишь только носок.

— Мой любимый цвет зеленый.

Я стаскиваю один пушистый розовый носок и швыряю в него. Он уворачивается, и носок приземляется где-то позади на кухонном полу.

— Следующий вопрос, — говорит он, все еще улыбаясь.

Я прищуриваюсь.

— Погоди-ка. Я ведь ничего не получаю от этой игры.

Его бровь взлетает.

— Это ты придумала правила.

— И только я могу их менять. Новое правило, — объявляю я. — За каждый заданный мной вопрос ты тоже должен спросить меня о чем-нибудь.

— И снять что-нибудь, когда дашь честный ответ?

— О да, — я прислоняюсь к спинке кресла и ухмыляюсь ему в ответ. — Посмотрим, что ты скрываешь под всей этой экипировкой лесоруба из глуши.

— Экипировкой?

— Да, я знаю такие сложные слова.

Его тихий смешок низкий и обволакивает меня, как пушистый плед.

— Полагаю, моя очередь, — он смотрит на меня этими серыми глазами, и все мое тело нагревается. — Почему ты не хочешь пару?

— Вау. Начинаешь с бомбы.

— С сахарной бомбы, — парирует он, подмигивая в ответ. — В моем возрасте учишься не тратить вопросы впустую.

Я закатываю глаза, пытаясь скрыть румянец, ползущий по шее от этого подмигивания.

— Ладно, хорошо. Ты хочешь правду?

— Таково правило, разве нет?

Я делаю глубокий вдох, теребя край свитера.

— Моя предназначенная пара разбил мне сердце в прошлое Солнцестояние, — говорю я и тут же жалею, как тихо звучит голос. — Эффектно и очень публично. Просто так, — я щелкаю