Я хочу быть счастливой!! - Лина Таб Страница 8

На крик Тачбиби-эдже прибежала Хансолтан с Какамурадом. Какамурад стал успокаивать Тачбиби-эдже, а Хансолтан стояла онемев. Она не узнавала Тогалак-ага — до того он стал каким-то маленьким, словно сморщился весь, иссох. И вдруг он, схватившись за голову, резко сел на землю.

— Но-о! Вставай-ка! Позор на свою голову заработал, теперь выкручивайся! — пришла в себя Тачбиби-эдже.

Хансолтан подбежала к Тогалак-ага, помогая ему подняться, приговаривала:

— Отец Энеш, не горюйте. Все в порядке, хорошо. Не обижайтесь вы: ведь говорится же: "Посадив дерево на чужом дворе, в одно время услышишь стук топора".

Нежные пальцы Хансолтан словно жгли огнем его тело. Он освободился от рук женщины и присел на корточки. В это время прибежала Энеш.

— Чары идет! Чары! А с ним какая-то русская девушка! — затанцевала она на месте. — Наверное, невеста!

— Ой, сынок приехал! Чары-джан приехал! Он ведь писал, что приедет с невестой! — Тачбиби-эдже выбежала из дома вслед за дочерью.

Какамурад и Хансолтан тоже последовали за ней.

А Тогалак-ага, как-то странно улыбаясь, встал, прошел в темный угол, накинул на себя старую шубу. И как-то сразу обмяк, будто собранное в кучу прокоптившееся войлочное покрытие кибитки…

Перевод С. Степановой

Коч-пальван

Казалось бы, зачем сейчас, когда мы празднуем очередной юбилей Великого Октября, вспоминать о прошлом? Но не успокоится моя душа, мое сердце, если не расскажу вам об одной из горьких страниц жизни моего народа.

В те дни вся наша страна праздновала четырнадцатую годовщину Великой Октябрьской революции. Я был только принят в комсомол — мне уже исполнилось шестнадцать лет! — и все вокруг меня пело и радовалось, как пела и ликовала моя душа, когда я шагал по дороге в аул Иыртык, где жила моя тетя.

Она очень обрадовалась моему приходу и сказала:

— Как хорошо, что ты пришел, племянник. Сегодня такой праздник! Наш колхоз зарезал верблюда, будет той.

Почти весь аул собрался на этот той. Согласно обычаю, поели крепкой, наваристой шурпы и пошли в мечеть, которую все называли "Ак-ышкол" — "Белая школа", где состоялось собрание. За столом сидели представители из района. Один из них, имя его, кажется, было Арчин, встал и стал называть поименно колхозников, когда те подходили, он вручал кому отрез на брюки, кому алый сатин на платье.

— Кочова Айджемал! — выкрикнул он следующее имя.

Поднялась стройная молодая женщина. Она была хороша собой: огромные черные глаза, румяные щеки, брови дугой… На голове высокий борик, с него спускался большой платок, поверх которого был накинут халат.

— Иди сюда, дочка, не стесняйся, — позвал Арчин, — да скажи людям пару слов, — а потом, обращаясь к сидевшим, добавил: — За ударную работу Кочова Айджемал награждается швейной машинкой!

Все захлопали. А она, немного смутившись, сняла с головы халат и отдала его соседке, а потом смело пошла к столу. Немного постояв, она откинула платок со рта и горячо заговорила:

— Дорогие мои земляки! Вот уже несколько лет, как мы зажили по-новому. Будем жить еще лучше. Однако среди нас еще есть байские прихвостни, которые мешают нам и нашей работе. Но мы уберем и их! Так давайте в честь великого праздника, который мы отмечаем сегодня, назовем наш колхоз "Четырнадцатая годовщина Великого Октября!"

Когда она произнесла эти слова, раздался выстрел, Айджемал покачнулась и упала. В зале начался переполох, стрелявшего схватили. Председатель колхоза бросился к Айджемал. Но помочь ей уже никто не мог: из груди хлынула кровь, глаза открылись еще шире, губы одеревенели. Такой я ее запомнил на всю жизнь.

Прошло несколько лет. Я уже стал к тому времени настоящим закаленным комсомольцем. Мне даже доверили оружие. Я ездил по аулам, выступал на собраниях с сообщениями об итогах первой пятилетки и о задачах на вторую, агитировал за ударный труд. И постоянно со мной был образ Айджемал. Выступая перед колхозниками, я невольно сжимал рукой лежащий в кармане пистолет.

Как-то возвращался я из очередной поездки. Дорога была хорошей: рытвины подсыпаны мелким щебнем, а кое-где даже покрыта камышом и посыпана песком. И не мудрено, ведь в сезон дождей она превращалась в глинистое месиво, и добраться до райцентра не было никакой возможности.

Справа от дороги были заросли кустарника, а слева расстилалось огромное хлопковое поле.

Настоящее зеленое море! Оно шумело и колыхалось, а кое-где проглядывала блестевшая на солнце вода. Удивительная картина! Так бы стоял целый день и глядел на этот зеленый разлив. Вот только жаль: времени на любование этой красотой у меня было мало. Я оглянулся назад в надежде увидеть хоть какую-нибудь повозку, которая подвезла бы меня к райцентру. Но дорога была пустынна. Дело шло к вечеру, и в кустарниках завели песню цикады.

Вновь повернувшись лицом к полю, я заметил пробиравшегося через него человека. Сердце мое екнуло, а руки лихорадочно сжали пистолет. Я вновь вспомнил Айджемал.

— Здравствуй, брат, — приветливо сказал подошедший.

— Здравствуйте… — сдержанно ответил я.

— А я вот вижу стоит молодой парень и, наверное, скучает. Подошел — нет, гляжу, не скучно ему.

Я ничего не ответил, а он, помолчав, добавил:

— Да, ты, друг, вижу тот, кто был у нас в колхозе "Четырнадцать лет Октября"… Тогда, на собрании, когда колхозу присвоили имя…

Я опять молча кивнул.

— Ты, вижу я, опасаешься меня, руку в кармане держишь, глаза осторожные, а на лице тень. Правильно, делаешь, неспокойное время еще, ох, неспокойное. Да ты не бойся меня. Я — мираб, работаю на этом поле. За дорогой вот слежу, чтоб арык не засыпало. Если арба груженая проедет, то осядает берег арыка и воде хода нет..

Видя, что я молчу, словоохотливый собеседник умолк, а затем вновь заговорил:

— Если не веришь, спроси у людей, работающих на поле… Они все меня знают.

Он снял чекмень, под которым была одна рубашка, некогда белая, по пожелтевшая от пота и солнца. Карман рубахи оттягивал какой-то предмет. Я вновь насторожился: мало ли их, кто выдает себя за друга, а при первом удобном моменте готов тебя пришлепнуть.

Мираб посмотрел на меня с укоризной, сунул руку в карман и вытащил оттуда табакерку с насом, поднявшись на высокий берег арыка, позвал и меня:

— Эх, парень, иди сюда, поговорим, да и дорога будет видна, как на ладони… Фургонов-то с утра не было… Может и проедет какой, подвезет тебя.

Успокоенный тем, что оружия у него нет, а лопату он оставил внизу, я поднялся