Аптекарша-попаданка. Хозяйка проклятой таверны - Диана Фурсова Страница 8

Элина наклонилась, проверяя дыхание, как делала это сотни раз: ладонь к груди — слабое движение, два пальца к шее — пульс. Пульс был быстрый и неровный.

— Ему плохо, — сказала она, не поднимая головы. — Он в жару.

— Он спит, — быстро ответил один из охранников, и в этом «спит» было больше мольбы, чем уверенности.

— Спит… — повторила Элина.

Она осторожно приподняла край рубахи, чтобы посмотреть рану.

И тут увидела метку.

На ребрах, чуть ниже груди, темнел выжженный знак — словно кто-то приложил к коже раскалённый штамп. Символ был странно знакомым: перекрещенные линии, как ключи… но искривлённые, будто их ломали и снова складывали.

Не гильдейская печать. Пародия на неё.

Элина ощутила, как у неё похолодели ладони.

— Он клеймёный, — тихо сказала она.

Охранники отступили на полшага, словно сам факт, что она произнесла это вслух, мог разбудить беду.

Мортен вздохнул с показным терпением.

— Вы видите слишком много, хозяйка.

— Я вижу то, что влияет на лечение, — отрезала Элина.

Она заставила себя не смотреть на метку слишком долго. Дом будто тянулся к ней вниманием — хотелось понять, что это, хотелось спросить, хотелось раскрыть тайну… и это желание былоне её.

Элина выпрямилась.

— Ему нужна чистая вода. И тепло. И перевязка.

— Вода — нет, — сказал Мортен мгновенно. — Только то, что я принёс.

Он щёлкнул пальцами, и один из охранников поставил на стойку глиняный кувшин, запечатанный воском.

— Кормить этим. По кружке. До полуночи. — Мортен улыбнулся. — Вам же не трудно соблюдать инструкции?

«Инструкции», — отозвалось внутри. И тут же — вспышка профессиональной злости.

Элина коснулась воска ногтем, понюхала. Запах был густой, травяной, сладковато-горький. Она знала этот тип запаха — даже если здесь другие растения. Так пахнет смесь, которая должнаусыплять.

— Это лекарство? — спросила она.

— Это еда, — ответил Мортен без тени раздражения. — Не усложняйте.

Элина могла бы сорваться. Могла бы сказать, что в «еде» не должно быть столько горечи. Могла бы потребовать объяснений.

Но она вспомнила: не спрашивай. Не входи после полуночи. Кормить тем, что скажут.

И главное: дом слушает. Дом ждёт, когда страх разрастётся.

Элина медленно кивнула.

— Хорошо. Но перевязку я сделаю сама. Мои условия вы слышали.

Мортен склонил голову, будто соглашался на мелочь.

— Делайте. Только… — он наклонился чуть ближе, и голос стал тихим, вязким, — не вздумайте будить его. Это может быть… неприятно.

Охранники переглянулись снова — и в их глазах было настоящее, человеческое «не надо».

Элина почувствовала, как у неё по спине прошёл холодок, совсем не от погоды.

— Я не собираюсь будить, — сказала она.

Мортен выпрямился.

— Прекрасно. — Он сделал вид, что заметил беспорядок в зале, и поморщился. — И приберите тут. Гость должен думать, что вы — хозяйка, а не… — он не договорил, но взгляд сказал всё: «проклятая нищенка».

Охранники, уже развернувшись к выходу, замялись у порога. Таверна будто снова дохнула холодом — слабее, чем ночью, но достаточно, чтобы волосы на затылке поднялись.

— Быстрее, — спокойно сказал Мортен.

Они вышли.

Мортен задержался на крыльце на секунду, обернулся к Элине:

— Я приду за ним завтра. Рано. Не подведите меня.

И ушёл, оставив её один на один с бледным человеком, клеймом, кувшином с сомнительной «едой» и домом, который слишком внимательно слушал.

Элина первым делом закрыла дверь — сама, уверенно. Ключ, спрятанный в кармане, был холодным, но уже не пытался сжечь кожу. Дом молчал. Будто выжидал, что она сделает дальше.

Она взяла тряпку, смочила в тёплой воде — насколько смогла согреть — и осторожно промокнула лоб постояльца. Тот был горячий, как печь должна быть, и от этой несправедливости у Элины стиснуло горло.

— Так, — прошептала она. — Дыши. Дыши, пожалуйста.

Он не ответил. Только ресницы дрогнули.

Элина быстро организовала себе рабочее место, как в аптеке: чистое — в пределах возможного. Она кипятила воду в котелке, обдавала кипятком нож, иглу, тряпки. Соль у неё была — немного. Мёд — нет. Спирт? Только местная настойка, которую она нашла раньше.

Она приподняла одежду осторожнее. Рана на боку была рубленая, с неровными краями, уже схватившаяся коркой, но вокруг — краснота и опухоль. Пахло плохо. Инфекция.

— Прекрасно, — выдохнула она сквозь зубы. — Просто прекрасно.

Она нашла в своих травяных мешочках то, что могло помочь: мята — для облегчения, горькая полынь — как антисептик, что-то смолистое — чтобы «закрыть». Размяла в миске, добавила тёплой воды, чуть соли. Получилась густая, пахучая кашица.

Её пальцы работали, а мозг параллельно отмечал странности: возле клейма кожа была не просто обожжена — она казалась… сухой, как пепел. И когда Элина случайно провела рядом влажной тряпкой, тряпка тут же похолодела, будто её приложили к льду.

Дом, почувствовав это, тихо скрипнул половицей.

Элина замерла.

— Не лезь, — сказала она, не оборачиваясь. — Я лечу.

Ответом было едва слышное шелестящее «хозяйка», как ветер в трубе.

Постоялец вдруг резко вдохнул. Его пальцы дернулись, сжали край стола. Губы разомкнулись, и он прохрипел что-то невнятное.

Элина наклонилась, прислушиваясь.

— …не… буди…

Слова были хриплые, но ясные.

«Постоялец, которого нельзя будить», — как будто сама реальность подтвердила условие.

— Я не буду, — шепнула Элина. — Я просто… помогу.

Она начала очищать рану. Аккуратно, терпеливо. Чужая кровь выступила — и в эту секунду таверна словно вздрогнула: огонь в печи, который держался маленьким язычком, вспыхнул чуть ярче. Не теплом — вниманием.

Элина быстро подставила миску, чтобы кровь не капала на пол.

«Кровью не платить», — всплыло в голове, и она ощутила, как руки на секунду становятся ледяными.

Она прикусила внутреннюю сторону щеки и продолжила работу, ловя каждую каплю.

Постоялец застонал, но не проснулся полностью. Его дыхание стало чуть ровнее, как будто боль уходила в тень. Элина наложила травяную кашицу, закрыла чистой тканью, туго перевязала ремнём.

И только тогда позволила себе выдохнуть.

Маленькая победа.

И тут же — цена: дом стал тише, но тишина эта была не мирной. Она была голодной.

Элина ясно почувствовала: чем больше в таверне тайн и страха, тем сильнее она становится. Сегодня страх