Ты моя, лисица! - Влада Ясная Страница 16

лет и привыкла к его перепадам настроения, обходит его стороной, когда видит эти серые, опустевшие глаза. На операциях он молчит, только команды подаёт – «зажим», «тампон», «клипсу», – и его голос звучит как металл, холодный и режущий. В ординаторскую заходит только за кофе, пьёт его стоя у окна, не садясь, не включая компьютер, не листая истории болезней. Интерн Костя, который пытается задать ему вопрос о швах, получает короткое: «Отстань», – и больше не подходит. Даже главврач, заметив его состояние, не лезет с разговорами, только хмурится и качает головой, но молчит, потому что знает: у Потапа бывают такие дни, и лучше его не трогать.

Зина чувствует его состояние с первого утра, как только пропала Алиса. Её нюх, не оборотнический, а женский, улавливает напряжение в каждом его жесте – в том, как он сжимает челюсть, как постукивает пальцами по столу, как его взгляд становится тяжёлым, почти невыносимым. Она не понимает, что случилось, но догадывается – Алиса не появляется уже несколько дней, и слухи по больнице ползут, будто та уволилась и уехала из города. Зина рада этому, рада, что её конкурентка исчезла, но виду не подаёт, наоборот, становится ласковее, заботливее, надеясь, что теперь Потап обратит внимание на неё, оценит её преданность, её терпение.

Она приносит ему кофе в ординаторскую – медовый раф, без сахара, как он любит. Ставит на стол, касается его плеча кончиками пальцев и мурлычет:

– Держи, Илюш. Ты сегодня какой-то хмурый.

– Не называй меня так, – бросает он, даже не глядя, и Зина сглатывает обиду, отходит, садится за свой стол и делает вид, что заполняет журналы.

На второй день она решает сменить тактику. Заходит в ординаторскую, когда он пьёт кофе, садится рядом, слишком близко, и начинает рассказывать какой-то анекдот про хирургов и патологоанатомов. Потап слушает молча, не улыбается, и когда она доходит до кульминации, он прерывает её:

– Зина, заткнись.

Она замолкает, краснеет, потом собирается с духом и шепчет:

– Ты из-за этой лисы своей? Ну ушла и ушла. Не ты первый, не ты последний.

Потап медленно поворачивается к ней, и его глаза становятся жёлтыми – всего на секунду, но Зина видит это и замирает, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

– Не смей её называть, – рычит он тихо. – Услышу ещё раз – вылетишь из больницы вместе с анекдотами.

Зина выбегает из ординаторской, чувствуя, как дрожат колени. Она не знает, что случилось с Потапом, но понимает: он на грани, и если она переступит черту, то будет поздно.

На третий день она держится в стороне, только издалека смотрит, как он ходит по коридору, как заходит в палаты к пациентам, как выходит на улицу и долго стоит, глядя в небо. Она решает, что ей нужно действовать осторожнее, не лезть на рожон, а ждать, когда он сам подойдёт. И она ждёт – день, два, три, терпеливо, как кошка у мышиной норки.

На седьмой день терпение Зины заканчивается. Она видит, как Потап выходит из операционной, снимает колпак и маску, и лицо у него такое, будто он спал неделю – бледное, с тёмными кругами под глазами, с запавшими щеками. Он даже не смотрит по сторонам, идёт в ординаторскую, падает в кресло и закрывает глаза, потирая переносицу. Зина подходит неслышно, ставит перед ним чашку кофе, на этот раз чёрного, крепкого, с двумя кусками сахара – его аварийный вариант, когда он совсем плох. Потап не пьёт, не шевелится. Она ждёт минуту, другую, потом решается – кладёт руку на его плечо и слегка массирует, ощущая, как мышцы напряжены, как камень.

– Илья Потапович, – зовёт она тихо, переходя на официальное обращение, надеясь, что это его успокоит. – Может, вам отдохнуть? Домой поехать? Я вызову такси.

– Не надо, – отвечает он, не открывая глаз.

Зина наклоняется ближе, её грудь касается его плеча, и она шепчет ему на ухо:

– Я знаю, что тебе нужно. Не только кофе.

Потап открывает глаза и смотрит на неё. Зина видит, что его зрачки расширены, а в глубине горит тот самый огонь, который она так любит. Она улыбается, облизывает губы и добавляет:

– Давай, Потап. Я никуда не денусь. Я всегда здесь.

Он резко поднимается, хватает её за запястье и тащит к шкафу, за которым хранятся старые карты и перевязочные материалы. Зина семенит следом, чувствуя, как от предвкушения у неё внутри всё переворачивается, становится влажно и горячо. Она ждала этого несколько дней, и её терпение наконец-то вознаграждено. Интерн Костя, который сидит за соседним столом, делает вид, что читает журнал, но краем глаза следит за ними, и Зина даже гордится этим – пусть видит, пусть завидует.

За шкафом Потап разворачивает её к стене, но не прижимает, а оставляет полшага расстояния, чтобы видеть её спину, её дрожащие руки, которые она упирает в штукатурку по его молчаливому приказу. Он не торопится – сегодня ему нужно не просто кончить, ему нужно почувствовать хоть что-то, кроме пустоты, и он хочет, чтобы она тоже чувствовала, чтобы мокла, чтобы просила.

– Не оборачивайся, – говорит он тихо, и в его голосе нет рыка, только странная, непривычная мягкость, от которой Зина вздрагивает и замирает.

Он проводит ладонями по её спине – от лопаток до поясницы, от поясницы до ягодиц, – и чувствует даже сквозь одежду, как под его пальцами её кожа покрывается мурашками. Зина выдыхает, и этот выдох получается прерывистым, почти стоном. Потап запускает руки под её халат, потом под блузку, находит застёжку бюстгальтера и расстёгивает её одним движением, оголяя грудь.

Он чувствует, как соски твердеют и упираются в его ладони. Зина стонет, откидывает голову назад, и её затылок касается его плеча. Он пользуется этим – наклоняется и целует её в шею, чуть ниже затылка, проводя языком по позвонкам.

– Тише, – шепчет он. – Не спеши.

– Потап… – выдыхает она, и в её голосе слышится мольба.

– Что – Потап? – он отстраняется, оставляя её кожу влажной и холодной без его дыхания. – Ты хотела меня?

– Да, – шепчет она. – Очень.

– Тогда покажи.

Он отодвигается на шаг, и Зина понимает – он ждёт, чтобы она сама продолжила. Она медленно, дрожащими пальцами, расстёгивает халат, потом блузку, снимает бюстгальтер и остаётся голой выше пояса, прижавшись грудью к холодной стене. Потап снова подходит, теперь уже ближе,