Успокоительный сбор. Валерианка для танка - Екатерина Мордвинцева Страница 2

— Пусти, — хрипит он. — Быстро.

Я не могу пошевелиться. Меня парализовало. Не от страха — от шока. Мой мозг отказывается обрабатывать информацию: я шла домой, сейчас должна была пить чай, а вместо этого лежу на ком-то в грязи, и у меня руки в крови.

— Я сказал, — он пытается меня оттолкнуть, но рука слабая, почти детская. — Вставай.

Я встаю. На ватных ногах. Отступаю на шаг, два, три, пока не упираюсь спиной в холодную стену арки.

И тогда я его вижу.

Света почти нет, только далёкий желтоватый отблеск из окна первого этажа — там кто-то не спит, смотрит телевизор, и синий экран мелькает на потолке, но сюда, в арку, доходит только слабое эхо.

Он лежит на боку, подогнув колени, как эмбрион. Одна рука прижата к животу, вторая вытянута вдоль тела, пальцы сжимают что-то — кажется, нож. Или пистолет? Не вижу. Одет в тёмную куртку, которая блестит от влаги. И от крови.

Много крови. Она растекается под ним, тёмная, почти чёрная в этом свете.

Он поднимает голову.

Я не вижу лица — только глаза. Цепкие. Хищные. Такие глаза бывают у зверей, которые зажаты в угол, но ещё не сдались. В них нет страха. Нет боли. Есть только расчёт и злость.

Или нет. Мне кажется, или там ещё что-то? Усталость? Обречённость?

— Не кричи, — говорит он тихо. Не просит — приказывает. Голос низкий, с хрипотцой, но странно спокойный. — Если ты крикнешь, я умру. Но сначала убью тебя. Поняла?

Я киваю. Хотя ничего не поняла. Мои губы трясутся, колени дрожат, я сжимаю пакет с валерианкой так, что пальцы белеют.

— Ты кто? — выдыхаю я.

Он не отвечает. Пытается приподняться, но стонет и снова падает. Я слышу, как хрустит гравий под его телом. Слышу, как его дыхание становится реже.

Он истекает кровью. Это очевидно даже мне — гуманитарию (шутка, я биохимик, я знаю, сколько крови в человеке, и знаю, что когда она вытекает так быстро — это конец).

— Мне нужна помощь, — говорит он вдруг уже слабее. — Вызови…

И замолкает. Глаза закатываются.

Нет. Нет-нет-нет.

Я не должна этого делать. Я должна развернуться и бежать. Я должна забиться в угол и не дышать. Я должна кричать, звать на помощь, полицию, скорую.

Но я — дура добрая. Я — та самая девочка, которая подкармливает бездомных котов, которая отдала последнюю тысячу на реактивы, потому что это поможет науке, которая не может пройти мимо чужой боли, даже если эта боль принадлежит бандиту в подворотне.

Я подхожу к нему.

Осторожно. Медленно. Как к дикому зверю. Он не шевелится, но глаза полуоткрыты — белки блестят в темноте.

Я опускаюсь на колени рядом с ним. В лужу. В его кровь. Штаны промокают мгновенно, холод пробирается к коже, но я не чувствую ничего, кроме липкого ужаса на ладонях.

— Эй, — шепчу я. — Эй, ты меня слышишь?

Он не отвечает. Дышит — прерывисто, с присвистом. Плохой признак. Если повреждено лёгкое…

Я не врач. Я даже не медсестра. Я студент-биохимик, я знаю, как работает клетка, но я понятия не имею, как штопать человека.

Но в моём пакете — валерианка.

Господи, какая ирония. У меня нет бинтов, нет антисептика, нет ничего полезного. Только пузырёк с дешёвыми таблетками от тревоги.

Я открываю пакет дрожащими руками. Пузырёк выскальзывает, падает в лужу, я хватаю его, вытираю о куртку. Откручиваю крышку — пальцы скользят от крови. Наконец получается.

Я высыпаю на ладонь одну таблетку. Белую, маленькую, невинную.

Что я делаю? Зачем?

Я не знаю. Может быть, это шок. Может быть, инстинкт. Когда мне плохо — я принимаю валерианку. Значит, и ему поможет? Глупо. По-детски глупо.

Но я уже засовываю таблетку ему в рот. Между приоткрытых губ. Он не сопротивляется — он без сознания. Или почти без. Его язык холодный, губы шершавые.

— Глотай, — командую я шёпотом. — Глотай, чёрт тебя дери.

И тогда это происходит.

Он открывает глаза.

Полностью. Смотрит на меня. В упор. И на его лице — грязном, в крови, с разбитой бровью — появляется усмешка. Кривая, болезненная, но отчётливая.

Он усмехается.

— Ты… — выдыхает он. Голос — как скрип ржавых петель. — Ты или святая, или самоубийца.

Я замираю.

Его глаза — они странные. Не тёмные, нет, я думала, будут чёрные, а они светлые. Серые. Стальные. Как у тех людей, которые видели слишком много, чтобы удивляться. В них нет благодарности. Нет тепла. Только любопытство. Холодное, хищное любопытство: «И что ты теперь сделаешь, маленькая аптекарша?»

— Валерианка, — бормочет он, слизывая таблетку с языка. — Ты мне валерианку сунула. Вместо скорой. Ты… психопатка.

— Я… — начинаю я, но он уже не слушает.

Его глаза закатываются. Веки тяжелеют. Тело обмякает, и он падает на бок, прямо в лужу крови, которая теперь смешивается с дождевой водой.

Он теряет сознание.

Я сижу на коленях в чужой крови и смотрю на него. На мужчину, которого не знаю. На бандита, который только что назвал меня святой или самоубийцей.

Может быть, и то, и другое.

Потому что сейчас я должна сделать выбор: вызвать полицию и спасти себя — или попытаться спасти его и навсегда связать свою жизнь с чем-то тёмным, опасным, от чего мама предупреждала меня с детства.

Ветер дует в арку, поднимая мои волосы. Где-то далеко лает собака. В одном из окон гаснет свет — человек ложится спать, не зная, что в двух метрах от его дома умирает кто-то, кто мог бы быть убийцей, или героем, или просто потерянным.

Я достаю телефон.

Батареи — два процента.

Два.

Я могу позвонить в полицию. Или в скорую. Один звонок. Одна попытка.

Но его глаза. Эти серые глаза, которые смотрели на меня с усмешкой даже в предсмертном бреду. Они не отпускают.

Я убираю телефон.

— Дура, — говорю я себе вслух. — Ты дура, Юля.

Я снимаю рюкзак, вытряхиваю его содержимое на асфальт. Конспекты, ручки, яблоко, которое я забыла съесть, флешка, старый чек. Всё летит в сторону.

Рюкзак пустой. Я расстёгиваю молнию до упора.

— Ну давай, — шепчу я бессознательному телу. — Давай, залезай. Ты весишь, наверное, сто килограммов, а я вешу пятьдесят, и у меня спина больная, но если я сейчас тебя не утащу — ты умрёшь. А я не хочу, чтобы кто-то умирал на моих глазах. Даже такой придурок, как ты.

Он не отвечает. Естественно.

Я хватаю его за ворот куртки и тяну.

Это тяжело. Это