Тенгиз - Лебрута алей Ла Страница 27

Молчу.

— Ты пойдёшь на ужин?

— Откуда знаешь про ужин?

— Потому что она всегда предлагает ужин. Это её метод. Один на один. Без свидетелей. Там она раскрывает карты. Или ставит ловушки.

— Ты много знаешь о ней.

— Я профайлер. Это моя работа — знать.

Пауза.

— Пойдёшь?

— Не знаю.

— Врёшь. Уже решил. Идёшь.

— Диана...

— Всё в порядке. Правда. Иди. Посмотри, что она предлагает. Но помни одно.

— Что?

— Она играет в игры, в которых нет победителей. Только выжившие.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

P.S.

Виктория Вернер.

Чёрная королева.

Вошла в игру.

Тенгиз думает, что понимает правила.

Ошибается.

С ней нет правил.

Есть только власть.

И желание её получить.

Любой ценой.

Следующая глава — ужин.

Где карты раскроются.

Или сгорят.

ГЛАВА 21 «Чёрная королева на белых простынях»

Пентхаус пуст. Город за панорамными окнами спит. Только мы — и бесконечный вид на Петербург, который выглядит маленьким и неважным из этой высоты.

Виктория стоит спиной ко мне, прижимаясь лбом к холодному стеклу. На ней чёрный кашемировый джемпер, который облегает её идеально — узкие плечи, тонкая талия, бёдра, которые диктуют правила любой комнаты.

— Ты пришёл, — говорит, не поворачиваясь.

— Я пришёл.

— Потому что тебе скучно с ней?

Она говорит о Диане. Диана уже стёрта из моей жизни, вычеркнута из графика, забыта. Или нет — просто отодвинута достаточно далеко, чтобы не видеть.

— Потому что мне интересно, как выглядит истина без масок.

Она медленно разворачивается. Её чёрные глаза отражают город позади меня и меня самого одновременно — две реальности сливаются в её взгляде. Это опасно. Это возбуждающе.

Подходит. Каждый шаг рассчитан. Ни одного лишнего движения. Охотница, которая знает, что её жертва не будет убегать. Рука поднимается — холодные пальцы касаются моей груди сквозь ткань рубашки. Я чувствую её ногти даже сквозь ткань. Красные. Острые. Как когти.

— Раздевайся.

Не просьба. Приказ. Её голос тает, становится медовым, когда она приказывает. Как яд в сладком напитке.

Снимаю пальто. Каждое движение — её внимание. Она не смотрит восхищённо, как другие женщины. Смотрит оценивающе. Как охотник изучает добычу перед выстрелом.

Рубашка. Пуговица за пуговицей. Её глаза следят за каждым открытым сантиметром кожи.

— Тело сильное, — говорит. — Но разум его предаёт. Сомнения в каждой мышце. Жаль.

— Я не сомневаюсь.

— Ещё нет. — Улыбка хищная. — Но будешь.

Целует. И это не нежность. Это захват. Язык требует покорности, не просит её. Зубы прикусывают мою нижнюю губу. Вкус металла — её кровь или моя, неважно. На войне нет побеждённых и победителей, есть только раненые.

Отстраняется. Дышит так же ровно, как и раньше. В ней нет беспорядка эмоций.

— Слушай внимательно, потому что я скажу это один раз, — низкий голос режет воздух. — Я никогда не говорю красивых слов. Я не люблю. Я не верна. Я не обещаю завтра. Я беру то, что хочу, когда это мне нужно, и отдаю ровно столько, сколько выгодно. Если ты не можешь жить с этим...

— То что?

— То иди. Дверь там. — Указывает на выход, но её глаза никуда не отворачиваются от моего лица. Она знает, что я не уйду.

И я не ухожу.

Спальня. Вся в чёрных и белых тонах. Кровать размером с остров, накрытая чёрным шёлком. Холодная. Идеальная. Как сама Виктория.

Она раздевается. Не стриптиз. Не попытка соблазнить. Просто раздевается, как если бы была одна. Джемпер. Стройные плечи. Грудь совершенная — не огромная, пропорциональная, соски тёмные, твёрдые даже без касания. Юбка падает. Ноги длинные, мышцы видны идеально. Белье чёрное, дорогое, но простое — кружево, которое едва скрывает то, что под ним.

Ложится спиной на край кровати. Волосы распущены по белой подушке, чёрные пряди контрастируют с тканью. Мышцы напряжены.

— Я не люблю предисловия, — её голос низкий, хриплый. — Ни поцелуи в лоб. Ни нежность. Ни "всё хорошо, малышка". Я хочу, чтобы ты был грубым. Реальным. Если ты не можешь дать мне это...

Но я уже целую её. Не нежно. Зубы на коже шеи. Под челюстью, где кровь стучит в венах. Она издаёт звук — не стон, не крик. Рык хищника, который почувствовал угрозу и угроза одновременно возбуждает.

Руки её хватают мою спину. Ногти впиваются, царапают. Красные полосы расцветают на коже. Метки. Доказательство того, что это происходит на самом деле.

— Больше, — требует. Не просит. Требует.

Целую грудь. Кусаю. Не мягко. Так, чтобы оставить отпечатки зубов. Она выгибается дугой, прекрасная и опасная одновременно. Все мышцы напрягаются в волне удовольствия и боли.

Язык скользит вниз. По животу. Каждая мышца напрягается под поцелуем. Её дыхание становится рывистым. Впервые видишь её потерю контроля — секунда, когда королева становится просто женщиной.

Между её бёдер горячо. Влажно. Противоречие её ледяной природе. Раздвигаю ноги пальцами — медленно, давая ей секунду, чтобы она передумала. Но она не передумает. Это не её.

— Не целуй, — командует, хватая мою голову обеими руками и направляя её. — Кусай. Сильнее.

Её требование звучит как приказ в зале переговоров, но здесь, в её спальне, это звучит как молитва.

Делаю то, что она просит. Мой язык находит нужные места, давит, требует. Её бёдра поднимаются навстречу. Стоны становятся громче, теряют контроль, звучат как боль.

— Да, именно так, — выдыхает. — Не переставай. Никогда не переставай.

Её руки в моих волосах, держат, направляют, требуют. Каждое движение языка вызывает реакцию. Я изучаю её как карту неизведённой страны. Каждая кривая. Каждая чувствительная точка. Каждый звук, который она издаёт.

Её ноги дрожат. Спазмы начинаются глубоко, волнами, которые я чувствую, как землетрясение.

— Стоп.

Останавливаюсь мгновенно. Поднимаюсь. Смотрю в её лицо. Она дышит тяжело, волосы прилипли к груди и лицу. Глаза блестят.

Встаёт. Движения резкие, почти агрессивные. Подходит к тумбочке. Открывает. Достаёт ремень.

Кожаный. Чёрный. Широкий. Её рука держит его как оружие.

— Я хочу чувствовать боль, — говорит, и в её голосе нет сомнений. — Не ранения. Боль. Которая напоминает, что я живая. Что я способна чувствовать. Что под этой броней всё ещё есть кровь.

Встаёт на колени на кровать. Спиной ко мне. Движения медленные, уверенные. Волосы собирает в тугой пучок. Спина идеально прямая. Обнажённая. Уязвимая и в то же время вызывающая.

— Не сдерживайся, — говорит. — Я ненавижу жалость.

Поднимаю ремень. Взмах. Звук воздуха, рассекаемого кожей. Удар по лопаткам.

Она издаёт звук. Не боли. Звук высвобождения. Того, что копилось месяцы. Годы. На её спине белеет красная полоса.

— Ещё, — требует.

Ещё