Успокоительный сбор. Хмель для лютого - Екатерина Мордвинцева Страница 3

Она была не красивой в том смысле, который вкладывают в это слово мужчины, привыкшие покупать женщин. В ней не было той кукольной сладости, той глянцевой гладкости, которая продается в салонах пластической хирургии за копейки. В ней была красота опасная, дикая, как тот самый хмель, который вьется там, где его не ждут.

Бледная кожа, как будто она не видела солнца несколько месяцев — или, наоборот, видела слишком много и выгорела до пергаментной прозрачности. Скулы острые — можно порезаться. Глаза… я приблизил картинку. Глаза были серо-зеленые, с крапинками, как мрамор, как старая река, в которой отражаются хмельные берега. И что самое главное — она смотрела в камеру. Прямо. Не отвела взгляд, не улыбнулась виновато, не спрятала глаза за челкой. Она смотрела так, будто говорила: «Я знаю, что ты там, за объективом. Я знаю, что ты меня видишь. И мне плевать».

Без страха. Без той женской привычки улыбаться или отводить глаза, которую я ненавидел больше всего. Женщины, которые боятся, скучны. Женщины, которые играют в смелость — еще скучнее. Эта была настоящей. И это было опаснее всего.

— Зовут Полина, — тихо сказал Палыч, видя, что я молчу слишком долго. — На мать похожа. Вот, глянь.

Я закрыл телефон.

В груди заворочалось то самое — липкое, горячее, неуместное. Я принял это за гнев. Решил, что это от дыма. Решил, что это от усталости — два часа без сна, тридцать шесть часов без нормальной еды, только жидкий кофе из термоса и сухой паек. Решил, что это адреналин после пожара.

Я ошибся.

Я ошибся так, как не ошибался ни разу в жизни. Как человек, который идет по минному полю, уверенный, что знает все мины, а потом наступает на ту, которую заложил сам себе.

— Верещагин — мой, — сказал я, выпрямляясь во весь рост. Спина хрустнула позвонками, как сухой хмелевой стебель под ногами. — Остальные — по периметру. Внешнее кольцо — на выездах из поселка, внутреннее — у дома Верещагина. Никто не входит, никто не выходит. Я еду к нему один.

— Илья… — начал Палыч.

— Один, мать твою. — Я не повысил голос, но в нем появилось то самое — вибрация стали перед ударом. — Он мой лично. И дочь его — тоже.

Последнюю фразу я не планировал говорить. Она выскочила сама, как осколок из раны — неуправляемо, больно, кровоточаще. Палыч услышал. Он всегда слышал то, что я не хотел говорить. Но он был слишком умным, чтобы спросить.

Он просто кивнул и начал раздавать приказы по рации.

Я отошел в сторону, чтобы никто не видел моего лица. Потому что впервые за много лет мое лицо не выражало ни холода, ни ярости. Оно выражало то, чего я себе не позволял: растерянность перед самим собой.

«Мерседес» — черный G-класс, бронированный, с пуленепробиваемыми стеклами, с двигателем, который рычал так, будто вот-вот выпрыгнет из капота и сожрет всех, кто встанет на пути — ждал меня за поворотом, припаркованный под сенью старых тополей. Дым от пожарища уже почти не доставал сюда, но запах горелого хмеля въелся в одежду, в волосы, в поры. Я чувствовал его даже сквозь кожу — горький, маслянистый, навязчивый.

Я сел за руль, положил руки на баранку и закрыл глаза на три секунды. Только на три. Этого хватило, чтобы в темноте под веками возникло ее лицо. Серо-зеленые глаза, которые смотрели в камеру так, будто видели меня насквозь. Меня — человека, которого боялись даже те, кто держал в руках оружие.

Она не боялась.

Это было либо безумие, либо такое же безумие, как у меня. Я не знал, что хуже.

Я открыл бардачок. Два «Глока» — семнадцатый и девятнадцатый. Запасные магазины. Ампулы с адреналином — на случай, если подстрелят, а надо будет уходить. Фляга с водой. И маленький мешочек из плотной ткани, который я всегда держал при себе. Я развязал его, запустил пальцы внутрь и вытащил несколько высушенных хмелевых шишек.

Этот мешочек дала мне бабка — мать отца, единственный человек, который любил меня без причины. Она умерла, когда мне было тринадцать, в интернате, куда меня сдали. Я не успел попрощаться. Но она успела научить меня одному: хмель — это не просто трава. Это память. Это лекарство. Это яд. "Если тебе будет страшно, Илюша, — говорила она, гладя меня короткими морщинистыми пальцами по голове, — возьми шишку хмеля, разотри в пальцах и понюхай. Горький запах отрезвляет. А если захочешь забыться — завари чай. Но помни: хмель не прощает тех, кто играет с ним без уважения".

Я растер одну шишку между большим и указательным пальцем, поднес к носу и вдохнул. Аромат — терпкий, с нотками трав, меда и перца — ударил в голову, прочистил легкие от дыма, растолкал мысли. Через минуту моя голова стала ясной, как зимнее небо.

И в этой ясности родился план.

Не убить Верещагина.

Нет. Смерть — это слишком легко. Слишком быстро. Он лишит меня товара, убил моих людей, поджег то, что я строил годами. Он заслуживал не пули, а медленного, мучительного уничтожения. Я отниму у него все: бизнес, репутацию, свободу. А потом отниму самое ценное.

Дочь.

Эта мысль пришла не как решение. Она пришла как вспышка — молния в сухом небе, после которой все горит. Я увидел ее лицо перед собой, эти глаза, смотрящие в упор, и понял: она станет моей. Не по любви — я не верил в любовь. Не по расчету — какой расчет может быть с дочерью врага? А потому что хмель уже начал виться между нами, пускать корни, сцепляться в узлы.

Хмель — единственное растение, которое не растет прямо. Оно вьется, цепляется, обвивает опору. И в конце концов душит ее.

Я хочу, чтобы она задохнулась от меня. Чтобы каждый ее вдох пах мной. Чтобы она просыпалась ночью и чувствовала мое присутствие рядом, даже когда меня нет. Чтобы ее кожа помнила мои пальцы, ее губы — вкус моей крови, если я ее поцарапаю.

Это было больное желание.

Я знал это.

Но я никогда не был здоровым. Здоровые люди не владеют тем, чем владею я. Здоровые люди спят по ночам, не просыпаясь от каждого шороха. Здоровые люди не видят в женщине добычу и награду одновременно.

Я завел двигатель.

«Мерседес» взревел, и я выжал газ до упора, вылетая на трассу. В зеркалах заднего вида горел склад — зарево, которое будет видно еще несколько