Успокоительный сбор. Валерианка для танка - Екатерина Мордвинцева Страница 4

— Почему не бросила?

Я замолкаю. Потому что сама не знаю ответа.

— Валерианка, — говорю я наконец. — Я сунула тебе в рот валерианку. Ты сказал, что я святая или самоубийца.

— И кто же ты?

Я смотрю ему в глаза.

— Ещё не решила.

Он смеётся. И сразу хватается за бок — больно.

— Чёрт, — выдыхает он. — Больно, как в первый раз.

— В первый раз что?

— В первый раз, когда меня порезали.

Я не хочу знать подробности. Я не хочу знать, кто он, откуда, почему на него напали. Я хочу, чтобы эта ночь закончилась, и я могла вернуться в свою маленькую, скучную, безопасную жизнь.

Но я уже не вернусь. Я знаю это. Как только я положила таблетку валерианки ему на язык — я подписала себе билет в другой мир.

— Мне нужно идти, — говорю я, поднимаясь. Ноги затекли, я едва стою. — У меня пары. Сессия.

— Ты студентка? — он смотрит на меня с любопытством, как на новый вид бактерии под микроскопом.

— Биохимик.

— Умная, значит.

— Не твоё дело.

Он хмыкает.

— Ты меня спасла. Теперь я твой должник. Такие вещи просто так не заканчиваются.

— Я ничего от тебя не хочу. — Я отряхиваю джинсы. Бесполезно, они уже не отстираются. — Залечишь рану — и забудь, что меня видел.

— Не забуду, — говорит он тихо. И в его голосе нет угрозы. Есть что-то другое. Твёрдое. Непреклонное. — Ты — первая, кто не закричал. Кто не убежал. Кто сунул мне в рот таблетку от нервов вместо того, чтобы вызывать ментов. Ты… неправильная. Мне такие нравятся.

— Мне плевать, что тебе нравится. — Я иду к двери. — Оставайся здесь до вечера. Я приду… я подумаю, что делать.

— Придёшь? — он усмехается. — А если я умру до вечера?

— Не умрёшь. — Я открываю дверь, и серый утренний свет заливает подвал. — Ты живучий. Я по глазам вижу.

Он смотрит на меня из темноты. Серые глаза блестят, как начищенное оружие.

— Как тебя зовут? — спрашивает он.

Я колеблюсь секунду. Назвать имя? Не назвать?

— Юля, — говорю я. И выхожу, захлопывая дверь.

За дверью я слышу его тихий смех. И последние слова, которые долетают до меня сквозь ржавую железку:

— До вечера, Юля. Я буду ждать.

Я иду прочь, шатаясь от усталости, по мокрому асфальту. Дворы пусты. Только серое небо, низкое и злое, да воробьи на проводах.

Я не оглядываюсь.

Но я знаю, что вечером вернусь.

Потому что я — дура добрая.

Или самоубийца.

Ещё не решила.

Глава 1

Через три дня после той ночи я всё ещё чувствовала запах крови.

Он въелся в пальцы, в волосы, в швы моей куртки, которую я так и не отстирала. Я застирывала её дважды, замачивала в уксусе, проветривала на балконе — нет. Каждый раз, когда я надевала её, мне казалось, что воздух вокруг пахнет железом и сырым подвалом. Даже уксус не взял этот запах — он смешивался с ним, превращаясь в нечто кисло-сладкое, от чего тошнило.

Но я продолжала её носить. Потому что другая была дырявая, а денег на новую — нет. Стипендия — копейки, зарплата в аптеке — чуть больше, но мамины анализы и лекарства съедали всё до последней копейки. Я уже три месяца не покупала себе ничего, кроме еды. И то — гречку, макароны, иногда курицу, если была скидка.

Мама не знала. Маме нельзя было знать.

Утро среды началось с маминого звонка.

Я сидела на краю кровати, в одной футболке, с мокрыми после душа волосами, и смотрела на телефон, который дребезжал на тумбочке. Мама. Всегда мама. В семь утра. Она не знала, что я сплю по четыре часа, она думала, что я ложусь в одиннадцать, как послушная девочка. Я не поправляла её. Пусть думает.

— Привет, мам.

— Юля, ты какая-то сонная. Опять засиживаешься за учебой?

— Ага, — соврала я. — Курсач. — Я зевнула и прикрыла рот ладонью, хотя мама не могла меня видеть. Привычка.

— Ты ешь нормально? Я волнуюсь. Ты в последнее время худая очень. Посмотри на себя в зеркало — кожа да кости.

— Ем, мам. — Я посмотрела в зеркало на тумбочке. Там действительно была худое лицо, синяки под глазами, тусклые волосы. Но маме я сказала бы что угодно, лишь бы она не волновалась. — Всё хорошо.

— Анализы я сдала, завтра результаты. Ты не переживай, всё будет хорошо. — Её голос дрогнул. Она сама не верила в «хорошо». После прошлого года, когда ей поставили онкологию, слово «хорошо» потеряло для нас обеих смысл.

— Конечно, мам. Всё будет отлично.

— Ты в аптеку сегодня?

— В ночную. Смену поменяли.

— Ох, Юля, эти ночные смены тебя убьют. Ты же девочка, тебе спать надо, а не…

— Мам, мне нужны деньги. — Я сказала это жёстче, чем хотела. И сразу смягчилась: — Всё хорошо. Я высыпаюсь. Обещаю. И вообще, ночью спокойно, никто не ходит. Можно учиться.

— Ну смотри. Я тебя люблю.

— И я тебя. Позвоню вечером.

— Позвони обязательно. А то я волнуюсь.

Я сбросила звонок и уставилась в потолок. В комнате было холодно — батареи грели через раз, а окна выходили на север. Серая панелька, серая жизнь. Я смотрела на трещину на потолке, которая тянулась от люстры к углу, и думала о нём. О мужчине из подвала.

Я не пошла к нему в тот вечер. Не смогла. Я пришла с пар, упала на кровать и проспала четырнадцать часов. А когда проснулась — побоялась. Трусиха. Я убеждала себя, что он уже ушёл, что он не дурак, что он не будет ждать какую-то студентку с валерианкой. Наверное, он пришёл в себя, вызвал своих дружков, и они его забрали. Или сам уполз. Такие, как он, выживают в любых условиях — как тараканы.

Но на следующий день я всё же спустилась в подвал.

Пусто.

Только тёмное пятно на бетоне, где он лежал, и моя разорванная футболка, пропитанная засохшей кровью. Ни записки. Ни «спасибо». Ничего. Даже пузырька валерианки не было — я забрала его с собой, сама не знаю зачем. Суеверие какое-то.

Я стояла посреди подвала, сжимая пустой пузырёк в кармане, и чувствовала странную пустоту. Не облегчение. Не радость. Пустоту. Как будто из моей жизни вынули что-то важное, даже не сказав, что это было.

Он исчез. И, наверное, это было к лучшему.

Тогда почему я не могла выкинуть из головы его серые глаза?

* * *

Университет встретил меня запахом хлорки и старых книг.

Главный корпус