Развод. 10 шагов к счастью - Екатерина Крутова Страница 7

Я не отвечаю. Не могу. Не хочу.

— Оль, ты чего? Давай включай свет, я устал! Сообрази поесть, раз еще не легла.

Вот он. Стоит в дверном проеме. Мой муж. Отец моих детей. Любовник Ангелины Оболенской.

— Да что с тобой? — Орлов нажимает выключатель. Жмурюсь от резкого света, чувствуя себя мышью в мышеловке.

— Что не так?

И тут плотину чувств прорывает:

— Не так?! — накопленные за день эмоции выплескиваются криком. — Ты хочешь сказать — ничего не произошло и мне привиделось?!

— Ну и что ты видела?! Не веди себя, как истеричка! Тоже мне проблема — целовались… — в голосе ни капли раскаяния, на лице ни следа смущения. Как всегда — уверенный в себе, генеральный директор Владимир Сергеевич Орлов.

— Ну и что?! Целовались у тебя на столе, Володя! И судя по расстегнутой ширинке — на поцелуях вы не собирались останавливаться.

Муж снимает пиджак, бросает ключи на стол и вместо извинения переходит в нападение:

— Все сказала или еще подробности вспомнишь? Я тебе подарил этот дом, детей поднял, а ты из-за ерунды закатываешь сцену? Вообще понимаешь, сколько у меня могло быть таких? Да они в очередь выстроятся, лишь намекну. Но я же с тобой! — разводит руками, точно открывает ребенку азбучные истины.

— Сколько? — хриплю, не в силах задать весь вопрос. Владимир кривится в усмешке:

— Что «сколько»?

— Сколько их было до Оболенской? — больнее чем сейчас быть уже не может, но если я узнаю, что все эти годы была слепа, глуха и глупа настолько, что не замечала многократные предательства, легче будет умереть на месте, чем вынести унижение.

— Оль, ну хватит... — муж внезапно меняет тактику. Голос мягкий, в глазах искренняя забота. — Ну, переспал пару раз. Ты же не девочка, чтобы в сказки верить! Мужчины по природе своей полигамны, а с моей работой надо спускать пар. Ну ошибся, с каждым бывает! Чайник горячий? — Володя отворачивается, чтобы нажать кнопку.

Смотрю в спину мужа и понимаю: он искренне считает измену мелким проступком. Ведет себя так, словно мы просто обсуждаем, как прошел день. Схватив из хрустальной вазочки любимый мятный леденец (уж не вкус ли Гелиных накаченных губ старается перебить?) муж подходит и кладет обручальное кольцо рядом с моей чашкой:

— Ты забыла у меня в кабинете.

Молча беру тонкий золотой ободок. Дешевый, легкий — помню, как Володя копил на него несколько месяцев. Тогда он был подающим надежды молодым специалистом, а я студенткой педагогического. Денег у нас не было, зато были любовь и мечты. Где это все теперь? Взвешиваю кольцо на ладони — несколько грамм золота ощущаются тяжестью прожитых лет. И, так и не сказав ни слова, иду к раковине и выкидываю в мусорку обещание в любви и верности до конца жизни. Володька смотрит, словно я еретик, совершающий святотатство, а потом взрывается:

— Ты совсем охренела, что ли?! Хочешь сломать себе и мне жизнь? После всего, что я для тебя сделал? Вообще понимаешь, что все здесь — благодаря мне? Этот дом? Твоя машина? Даже жалкая должность «психолога» в школе — потому что в ГОРОНО у меня связи!

— Близкие половые связи, — буркаю под нос, но муж слышит и бросает зло:

— Думаешь, тебя взяли за профессионализм? Ха! Тебя взяли, потому что я попросил! Без меня ты — никто. Обычная училка географии без стажа, отучившаяся на психолога, чтобы разобраться с личными неврозами. Кто оплатил твоей матери операцию? Ты что, сама бы все это заработала?

Я молчу и дышу через раз. Воздух заполняет легкие стекловатой — колкой, смертельной, вынуждающей открывать беззвучно рот, как выброшенная на берег рыба.

— Ну? — муж выгибает брови. — Сколько ты приносишь домой? Тридцать тысяч? Это даже на твои успокоительные не хватит.

Лицо горит. Логика Орлова железна: он кормилец — значит, имеет право решать. Его правила естественны: мужчине нужно разнообразие — это не измена, а физиология. Мои чувства — досадная помеха, как плохая погода: неприятно, но скоро пройдет.

— А Ангелина... — имя ненавистной соперницы само срывается с губ.

— Что Ангелина? — он ухмыляется. — Ты ревнуешь? Серьезно? Она ничего не значит. Просто свежо. Не ноет, не лезет с дурацкими вопросами. Следит за собой. Да поставь вас обеих рядом, как думаешь, кого выберет любой мужик? Вот, а она младше тебя всего-то на восемь лет!

Снимаю с полки его любимую чашку, старую, с трещиной на боку — единственную уцелевшую из всей посуды с нашего первого жилья — маленькой комнаты в заводском общежитии.

— Ты даже не извинишься?

Володя закатывает глаза, будто я спрашиваю, почему трава зеленая.

— Извиниться? За то, что я обеспечиваю тебе и детям жизнь, о которой ты даже мечтать не могла?

Он встает, подходит слишком близко.

— Послушай, Оль, — его голос становится опасным. — Ты хочешь скандала?

Смотрю в знакомое, родное лицо, на родинку на щеке, которую столько раз целовала и обводила пальцем, на тонкий шрам над бровью — последствие лыжного марафона в старшей школе, и словно впервые вижу чужого мужчину, которому важна не я с эмоциями, мыслями, болью и страданиями, а его неизменный комфорт, где жена — четко работающий обслуживающий потребности хозяина механизм.

Пальцы сами собой разжимаются, и любимая чашка мужа летит в раковину и раскалываясь по старой трещине. Осколки прежней любви — символ сегодняшнего дня и всей моей жизни.

— Это просто старая чашка, она давно была со сколом, — шепчу в свое оправдание, вжимаясь в стену.

— Безрукая! — орет Владимир, занося руку, как для удара.

— Бей.

Мой голос звучит тихо, но так, что Володя на секунду замирает.

— Чего?!

— Бей, — повторяю громче, глядя прямо в его глаза. — Дай мне повод уйти. Дай мне понять, что я не сошла с ума. Что ты не просто мерзавец, а настоящий монстр.

Его сжатая в кулак рука дрожит.

— Ты ебнулась.

— Нет, Володя, я прозрела.

— Не делай из меня чудовище, — уже тише и отступив на шаг, но руки все еще сжаты в кулаки. — Ты же знаешь, что я никогда тебя не бил.

Пожимаю плечами:

— До сегодняшнего утра ты и не изменял. Так я «знала», — последнее слово выплевываю, точно отравленное. Лицо Владимира Орлова перекашивается, словно я действительно в него плюнула. Вижу, что он на взводе, но выдержки мужу хватает отойти и сесть за стол, отодвинув для меня стул:

— Давай все обсудим, раз ты так хочешь.

Берет из стакана на подоконнике цветной карандаш и блокнот — напоминание об Ане, которая с раннего детства рисовала в каждую свободную минуту. Я