Успокоительный сбор. Душица для деспота - Екатерина Мордвинцева Страница 7

Я стала серой. Как эти стены. Как эта жизнь. Как моё будущее.

Я стояла посреди кухни, смотрела в окно. Там, за грязным стеклом, был другой мир. Люди шли по своим делам, женщины вели за руки детей, парочки обнимались на лавочках. Нормальная жизнь. Та, которая была у меня когда-то.

Один раз я попыталась выйти. В прямом смысле — собрала вещи, позвонила Ане, сказала: «Я ухожу». Аня обрадовалась, сказала: «Приезжай, я тебя встречу». Я стояла с сумкой в прихожей, когда Денис вернулся раньше. Увидел сумку. Понял всё. И заплакал. Упал на колени, обхватил мои ноги, завыл: «Ирочка, не уходи, я умру без тебя, я исправлюсь, я клянусь, в последний раз». Я осталась. Конечно, осталась. Потому что я дура.

— Ирка!

Я вздрогнула.

— Иди сюда, — голос Дениса изменился. Стал вкрадчивым, сладким, опасным. Я знала этот тон. После него всегда было плохо.

Я вошла в комнату.

Он сидел на диване, похлопал по месту рядом с собой.

— Садись. Поговорить надо.

Я села. На самый край. Готовая вскочить в любую секунду.

— Ты знаешь, Ир, — начал он, — я тебя люблю. Правда люблю. Просто жизнь такая… дерьмовая. Не получается у меня. Но я исправлюсь. Вот увидишь.

— Да, Денис, — сказала я. Потому что говорить «нет» было опасно.

— Ты мне веришь?

— Верю.

— Вот и хорошо, — он взял меня за руку. Пальцы у него были мокрыми, липкими от пива. — Значит, так. У меня есть идея. Одна тема. Бизнес. Нужно триста тысяч на вход. Ты достанешь.

— Откуда? — спросила я.

— Занять. У кого-нибудь. У тётки своей попроси.

— У тёти Зины? Она на пенсии.

— У других. Ну, придумай что-нибудь. Ты же женщина. У тебя есть… кое-что.

Он посмотрел на мою грудь. Я похолодела.

— Денис, нет.

— Что — нет? — он сжал мою руку сильнее. — Ты моя жена. Ты должна мне помогать.

— Я не буду этим торговать.

— А чем ты торгуешь, Ирка? — он усмехнулся. — Твоя красота уходит. Скоро ты никому не будешь нужна. Пользуйся, пока берут.

Я вырвала руку, встала.

— Я иду спать.

— Иди, — он не остановил меня. — Но завтра поговорим. У тебя есть день на размышления.

Я ушла в нашу спальню. Так называемую спальню — закуток за ширмой, где стояла раскладушка и мой старый шкаф. Я задвинула ширму, села на раскладушку, обхватила колени.

И разревелась снова. Громко. В голос. Потому что уже не было сил молчать. Слёзы текли по щекам, капали на колени, на простыню, на пол. Я выла, как зверь, которого загнали в клетку. И никто не пришёл. Никто не услышал. И никто не придёт.

Я вспомнила себя в зеркале. Какая я была. Какая стала.

Встала, подошла к зеркалу, висевшему на стене (единственное, что осталось от нормальной жизни — большое, в деревянной раме, я его когда-то купила на блошином рынке, отреставрировала сама).

На меня смотрела чужая женщина.

Глаза — опухшие, красные. Щёки — впалые. Губы — сухие, потрескавшиеся. Волосы — тусклые, безжизненные, давно не мытые (горячая вода отключалась на два дня, а греть на плите — лень, сил нет).

Я провела рукой по щеке. Кожа — серая, как стены. Под глазами — синяки. Не от его ударов (хотя и они были), а от бессонницы. Я не спала по ночам. Боялась. Боялась, что он придёт. Боялась, что не придёт. Боялась своих снов.

— Кто ты? — спросила я своё отражение. — Ты Ирина? Та самая Ирина, которая спорила с прорабами и носила туфли на каблуках? Где ты?

Отражение молчало. Только смотрело пустыми глазами.

— Ты умерла, — сказала я себе. — Ты умерла три года назад. А теперь просто ходишь и дышишь. Но тебя нет.

Я ударила ладонью по зеркалу. Оно не разбилось. Только качнулось на гвозде.

Всё, что у меня осталось — это кружка с душицей. Бабушкина память. Напоминание о том, что когда-то я была сильной.

Я вернулась на кухню, взяла кружку с подоконника, налила в неё кипятка (чай кончился, пила просто воду), села на подоконник, поджав ноги, и стала смотреть в окно.

Где-то там, за этим грязным стеклом, была другая жизнь. Жизнь, в которой меня не бьют. Жизнь, в которой я сама решаю, как жить. Жизнь, в которой есть место любви, надежде, душице.

Но у меня не было ключа от той жизни.

Как и от этой проклятой двери.

* * *

Ночью мне приснился сон.

Я стою в поле. Высокая трава, цветы, солнце. В руке — веточка душицы. Я вдыхаю запах и чувствую, как внутри расправляется что-то сжатое, больное, уставшее.

Ко мне идёт мужчина. Я не вижу лица — только силуэт. Широкие плечи, уверенная походка. Он протягивает руку.

— Пойдём, — говорит он.

— Куда? — спрашиваю я.

— Домой.

— У меня нет дома.

— Будет.

Он берёт меня за руку. Его ладонь — горячая, сухая, сильная. Я чувствую себя в безопасности. Впервые за три года.

Мы идём по полю. Трава расступается перед нами. Птицы поют. Душица пахнет так сильно, что кружится голова.

А потом поле кончается. И мы стоим на краю обрыва. Внизу — темнота. Бездна. Ничего.

— Прыгай, — говорит он.

— Почему?

— Потому что полететь можно только упав.

Он отпускает мою руку. И я прыгаю.

Я просыпаюсь в холодном поту. Сердце колотится, как бешеное. Рядом никого. Денис спит в комнате, храпит так, что стены дрожат.

Я сижу на раскладушке, сжимаю в кулаке край простыни, и пытаюсь понять: этот сон — предупреждение или обещание?

Я смотрю на кружку с душицей. Она стоит на подоконнике, лунный свет падает на трещину, и мне кажется, что трещина стала больше. Или это я стала меньше?

Утром я узнаю ответ.

Потому что в дверь постучат. Не позвонят — именно постучат, тяжело, размеренно, как в гробовую доску. И голос скажет: «Открывай, красавица. Разговор есть».

И я открою.

Потому что мне нечего терять. Кроме себя. Но себя я уже потеряла три года назад.

* * *

Кружка с душицей стояла на подоконнике.

Я посмотрела на неё, погладила трещину, прочитала надпись: «Будь сильной».

— Прости, бабушка, — прошептала я. — Не получилось.

Но где-то глубоко, на самом дне моей пустоты, зажглась крошечная искра.

Искра, которая через несколько дней приведёт меня в дом человека с серыми глазами.

Но это