Развод. 10 шагов к счастью - Екатерина Крутова Страница 9

Он обзывал меня предательницей, обвинял в трусости принятия неизбежного, предсказывал, что все потраченные деньги вылетят в трубу и лучше бы я заказала памятник на кладбище; требовал выбрать, где моя настоящая семья — он и дети или умирающая мать. А я давилась слезами, убеждая его в любви и преданности, и просила прощения, сама не зная за что. На следующий день он выкупил все украшения и швырнул их на стол, когда мы ужинали семьей:

— Смотрите, девочки, как мало значат мои подарки для вашей матери.

А утром я не смогла встать с постели. Просто не нашла сил подняться и пойти чистить зубы. Не хотелось есть, говорить, жить. Так началась депрессия, из которой меня вытащили препараты и доктор Аристов — профессор психиатрии. Именно книги, посоветованные лечащим врачом, стали первым шагом к обучению на психолога. Три месяца спустя я поступила на заочное и закончила его экстерном за полтора года. Кажется, именно тогда, впервые за много лет начав вновь чувствовать себя живой. Воспоминания о долгих сеансах со старым психиатром подсказывает если не решение, то хотя бы ключ к самой себе. Нахожу в телефоне контакт, которым не пользовалась несколько лет и, посомневавшись минуту, пишу сообщение:

«Профессор, доброй ночи. Это Ольга Орлова. Георгий Ильич, кажется, мне опять нужна ваша помощь».

На часах за полночь, и я не жду ответа, но пальцы сжимают трубку так, что костяшки белеют.

Однако мобильный почти сразу пиликает входящим: «Оля, я давно ждал вашего звонка. Готов принять завтра в 12.30»

«Буду», — отвечаю, не раздумывая и закрываю глаза. По щекам катятся слезы. Но впервые за день не от жалости к себе, а от облегчения и реально сделанного шага.

* * *

Я лежу в темноте, обнимая плюшевого зайца, и думаю: «Что, вообще, происходит со мной?» Володя не ударил. Он просто использовал слова, как нож, которые бьют глубже, чем кулак. Как всегда — он заставляет меня сомневаться в каждом шаге, в каждой эмоции. И самое страшное — это работает.

Вдруг вспоминаю, как муж уговорил Аню отказаться от художественной академии. «Ты же не хочешь быть всю жизнь голодной художницей и сидеть у нас с мамой на шее, правда?» — сказал он тогда улыбаясь.

Аня согласилась, потому что он умеет делать так, будто «нет» — это предательство. Будто его выбор — единственно правильный. А еще — словно мы с ним заодно. Впрочем, я всегда была на стороне мужа. Почти всегда. А в те редкие моменты, когда наши взгляды не совпадали, он убеждал в своей правоте. Заботой и любовью или, теперь правильнее будет сказать — манипуляциями и шантажом?

Медленно поднимаюсь с кровати, подхожу к зеркалу и смотрю на себя. Лицо заплаканное, глаза — как у загнанного зверя, волосы растрепаны. Приглаживаю пряди, понимая, что не помню — какого цвета они были в юности? До того, как я начала краситься в блондинку, как нравится Володе. Русые или каштановые? Судя по отросшим корням, темные, забывшие свою настоящую природу под краской так же, как я забыла саму себя под слоями прожитых лет.

Есть такое упражнение в психологии — выдержать взгляд собственного отражения. Честный, без иллюзий и масок. Смотрю в заплаканные глаза, хоть и очень хочу перестать. Выдерживаю, наверно, чуть меньше минуты, но этого хватает для осознания: я боюсь не бедности. Не одиночества. Я боюсь самой себя. Я не знаю, кто я без него. Но пришло время это выяснить.

На полке замечаю старый фотоальбом — еще из той эпохи, когда люди распечатывали снимки, а не фоткали на мобильный, через месяц забывая и стирая, чтобы освободить память телефона.

Раскрываю осторожно, наугад, точно боюсь повредить хрупкость страниц. Первым попавшимся фото оказывается вручение дипломов — я с лучшей подружкой Светкой, с которой мы все пять лет были не разлей вода, уже румяные от дешевого шампанского машем фотографу новенькими корочками — красными у меня и синими у Светы.

«Зато у меня цвет лица более здоровый», — шутила она. На мне модная в то время короткая юбка-трапеция и блузка, едва прикрывающая живот. Через два года, сразу после рождения Алены, Володя выбросит эту одежду как старую и вульгарную, а я лишь пожму плечами и улыбнусь, хотя очень любила и тот фасон, и мягкий, похожий на замшу материал. Сейчас, конечно, я бы такое и сама не надела — набранные за двадцать лет килограммы и варикоз после двух родов к мини не располагают.

Рассматриваю двух веселых девчонок — выпускниц педагогического, и думаю, как сложилась наша жизнь. Обе вернулись в родной город — работать учителями. Я — географии, Светка — химии. Только моя карьера завершилась через полтора года декретом, из которого я так и не вышла — муж получил повышение на верфи и сказал, что ему нужнее любящая жена, а детям — заботливая мать, а не вечно уставшая училка, посвятившая себя неблагодарным двоечникам. На следующей фотографии — последнее мое первое сентября в школе — в руках охапка гладиолусов и астр, а под сердцем уже наш первенец. Вокруг улыбаются ученики, на заднем плане машет рукой пухленькая рыжеволосая химичка: Светлана Александровна — Светик. В «нашей» школе она проработает еще десять лет, а потом переберется в поселок, где ей предложат должность зауча и однокомнатную квартиру с небольшим огородом в придачу. Сейчас она там директор и, по слухам, приютила с десяток окрестных котов. Наше общение уже давно ограничивается короткими поздравительными сообщениями на дни рождения и Новый год.

Светка Володю невзлюбила с первого взгляда, и он ответил ей взаимностью. Я точно оказалась между двух огней, где муж то и дело подкалывал подругу на предмет лишнего веса и будущего старой кошатницы, а Света либо отвечала колкостями, либо занимала позицию глухой обороны. Я пыталась найти баланс между двумя самыми близкими людьми, встречаясь с подругой на стороне. Но в каждую нашу встречу у Володи что-то случалось: то безотлагательные дела, требующие моего участия, то сердечный приступ, когда он одной ногой на том свете и только объятия любящей жены способны вернуть его к жизни. Постепенно мы стали встречаться все реже и реже, а потом общение и вовсе свелось к минимуму. Теперь я понимаю