Ты моя, лисица! - Влада Ясная Страница 9

В обеденный перерыв она заходит в подсобку, разогревает контейнер с гречкой и курицей, которую приготовила с вечера, садится на скрипучий стул и смотрит в окно, где за мокрым стеклом проплывают серые питерские тучи, низкие, тяжёлые, похожие на её мысли. В кармане халата вибрирует телефон – мама звонит ей каждый день в одно и то же время, и Алиса всегда берёт трубку, даже если не хочет говорить, потому что мама единственная, кто знает о её беременности раньше, чем Потап, и единственная, кто может её поддержать, не задавая лишних вопросов.

– Привет, мам, – говорит Алиса, и её голос звучит устало.

– Что голос такой? – спрашивает мама, и в её голосе слышится та самая тревога, которую Алиса помнит с детства. – Опять не выспалась?

– Работаю много, – уклончиво отвечает Алиса, ковыряя вилкой гречку. – Ты как?

– Алиса, – мама понижает голос, и Алиса знает, что сейчас начнётся главный разговор. – Ты ему сказала? Потапу своему?

– Нет ещё, – Алиса отставляет контейнер и трет переносицу пальцами. – Всё не решаюсь. Он сейчас зашивается на работе, операций много, я его почти не вижу.

– Так ты скажи, не тяни, – мама говорит жестковато, но Алиса чувствует под этой жесткостью страх – такой же, как у неё самой. – Ребёнку отец нужен.

– Мам, – Алиса сжимает телефон так, что пластик скрипит. – Ты же знаешь, какой он. Он может не обрадоваться.

– А ты не обрадоваться ему покажи, – советует мама. – Ты теперь не одна. Ты – мать. Ты должна требовать своё, иначе он сядет на шею и ножки свесит.

Алиса молчит, потому что мама права – удобной быть страшно, а быть неудобной ещё страшнее, потому что если она начнёт требовать, он может уйти, и тогда она останется одна с ребенком, без денег, без поддержки, как когда-то её мама. Но внутри уже вырос тот самый холодный стержень, который появился в ту ночь, когда она смотрела на спящего Потапа и шептала «я больше не буду удобной».

– Может быть, – отвечает Алиса, потому что Потап спал с ней три раза за последний месяц и ни разу не спросил, есть ли у неё какие-то проблемы или радости.

Они прощаются, Алиса кладёт телефон на стол и смотрит на список контактов, где имя «Потап М.» подсвечено синим, и понимает, что набирать этот номер сейчас она не может, потому что расплачется прямо при медсестре, которая зайдёт через минуту за чайником. Она убирает телефон в карман и идёт мыть руки перед следующим приёмом, чувствуя, как внутри неё пульсирует страх, смешанный с решимостью, и как её лисье чутьё улавливает собственный запах – кислоту стресса, перебивающую сладковатый аромат беременности.

Вечером, когда все пациенты приняты, а анализы отправлены в лабораторию, Алиса сидит в опустевшем кабинете, смотрит в окно на зажигающиеся фонари. Она пишет сообщение: «Потап, мне нужно тебе кое-что сказать. Очень важное. Позвони, когда освободишься». Ставит телефон на беззвучный и идёт в раздевалку переодеваться, потому что ждать ответа можно вечность.

В раздевалке она снимает халат, смотрит на себя в зеркало – живот уже чуть заметен, если приглядеться. Она кладёт руку на пупок, шепчет: «Ну что, малыш, будем жить вдвоём с мамой?» – и чувствует, как внутри разрастается тепло, подтверждая, что она не одна, даже если весь мир против неё.

Телефон молчит. Алиса выходит на улицу, садится в машину и едет домой, а по пути заезжает в продуктовый магазин и покупает коробку конфет – для себя, потому что сегодня можно, потому что она заслужила сладкое после дня чужих страхов и слёз. Дома она переодевается в пижаму, заваривает чай с ромашкой, залезает на диван с ногами и включает фильм – какой-то старый, черно-белый, который идёт фоном, пока она смотрит на телефон, лежащий на кофейном столике, и ждёт, когда экран засветится уведомлением.

В одиннадцать вечера телефон пиликает – сообщение от Потапа: «Приду завтра. Не жди». Точка, ни привета, ни объяснений, ни вопроса о том, что она хотела сказать. Алиса перечитывает сообщение три раза. Она не заплачет, не сегодня. Она завтра сама поедет к нему в больницу, войдёт в кабинет, закроет дверь и скажет всё в глаза, даже если он будет занят, даже если Зина будет стоять рядом и сверлить её взглядом, полным ненависти и зависти. Она больше не удобная. Она – мать. И её ребёнок узнает, как его папа отреагировал на новость о его существовании, даже если эта реакция разобьёт её сердце на тысячу осколков.

Глава 5. В подсобке между операциями

В операционной всё идёт по плану – пациент под наркозом, мониторы пищат ровно, ассистентка подаёт инструменты, а Потап уже заканчивает ушивать разрез, когда краем глаза замечает, как Жанна, анестезиолог, отходит от аппарата и скрывается за ширмой, где стоят шприцы и запасные системы. Она делает это не в первый раз – уходит раньше, чем нужно, чтобы привести себя в порядок или просто чтобы он успел выйти из операционной и нагнать её в подсобке. Потап знает её запах – терпкий, женский, с нотами кофе и ванили, такими же искусственными, как у Зины, но хотя бы не такими приторными. Сегодня этот запах гуще, влажнее, и Потап понимает, что Жанна уже готова, уже ждёт, уже мокрая, и это заставляет его закончить ушивку быстрее, чем обычно.

– Заканчивай без меня, – бросает он Косте, снимает перчатки, бросает их в утилизатор и выходит в коридор, даже не взглянув на мониторы, потому что показатели стабильные.

Он идёт в подсобку, где хранятся шприцы, катетеры и запасные ампулы, толкает дверь плечом и видит Жанну – она стоит за ширмой, спиной к нему, и поправляет халат, который уже расстегнут до пояса, а под ним – только чёрное кружево трусов и голые ноги. Потап подходит ближе, принюхивается, и на его губах появляется усмешка.

– Я чую, ты уже вся мокрая только от звука моих шагов, – говорит он, останавливаясь