100 слов не только про Артек: Заметки директора, педагога, человека - Алексей Каспржак Страница 14

тебя отдельно, независимо. Уже совсем не дети. Ты же в них видишь то же, что и когда они родились. Злишься, негодуешь. Кажется тебе, что они должны были быть другими. Какими? Они уже давно сами по себе. С рождения отдельно от тебя живут. Так и с Артеком. Он обновленный. Жил до тебя и будет после. В этом суть. Ты на пути его случайно встретил. Он глянул на тебя. Ты им проникся. Почувствовал. Он тебе на время подчинился. Нет. Доверился скорее. И справедливость отплатила сторицей. Лил дождь стеной. Ожидающие меня пытались против лагеря прогнуть. Перенести место праздника. На стадионе все готово было. Дождь лил. Сиденья намочило. Меняли, полиэтиленом укрывали. Три тысячи гостей хотели в зал спортивный запихнуть. Мест на шестьсот. Я верил в то, что должно всем быть вместе. Это справедливо. И дождь прошел. До приезда оставалось ровно пять минут. Помню, новый асфальт испаряет то, что только что на него налило. Па́рит. Черный гелендваген. Гость за рулем его. Говорит: «Садитесь!» Мы продолжаем, как задумали. Она не подвела.

Невозможное

Питание

Почему поля в тетради – четыре клетки? Не торопитесь отвечать. Не две, не пять? Знаете? Нет. Это невозможно. Никто не может этого знать. Просто так решили. Так принято. Есть ГОСТ целый про клетки. Ему нужно следовать, знать. В образовании много таких правил, устоявшихся норм. Оно все разбито на клетки. Часть из них уже давно пустые. За них все держатся, как за то, что только их удержит: учителей, уроки, звонки, расписание, перемены. Их положение определяют клетки. Без них они не в силах с обстоятельствами жизни совладать. Я думаю, во многом наш успех вырос на незнании правил. На отсутствии в нас клеток. Не лагерные мы. Не знали все как надо. Делали, как хочется. Там, где обязаны четыре, рисовали пять.

Когда представляешь любую образовательную организацию, то невольно через образ в нее проникает запах столовой. Он такой один. Разный, но у всех одинаковый во многом. Встречающий тебя прямо у двери в здание или непосредственно в столовой. Сладкий. Немного пьянящий, не совсем здоровый. Но обязательный. Каждый был и не раз в столовой. Потом ты ощущаешь его на себе дома. Отмыться от него до конца не можешь. Он тебя преследует, даже если ты не был в школе. В воображении фонит. Откуда он берется? Из столовой. Той самой, в университете, в школе возле дома. Он наш, всем кажется врожденным. При этом лагерный – особый. Он пахнет еще большей безнадегой. В нее ты вынужден ходить. Мы это видели: все было крайне скромно, если не сказать, убого. Столовые, утварь, даже сервировка были как в школьной столовой. И запах щей кислых, сбежавших. Возможно, здесь было побольше йода. На море ведь. Представить, что мы будем пахнуть все столовой, невозможно. Запах в горле до сих пор стоит. Его не вытравить ничем.

Питание и еще купание – два внятных основания всех претензий. У родителей в сознании это есть то, зачем ребенок здесь. Не раздражает – уже достижение. Нравиться не может. Это же питание. Общественное. Всегда хуже маминого. Мы побороли представление о невозможном. Хождение в столовую – праздник. Кормят вкусно, много. Шведский стол. Что хочешь выбирай. А здания? Одно другого краше. Даже гости едят то же, что дети. Никаких специальных комнат и меню. А запах? Сдобы. Он везде, свежих венских вафель. Блинчиков с вареньем. Вы представьте только. Тут же дети в фартуках готовят что-то. Каждое меню не похоже на себя вчерашнее. Двадцать один день без повторений. Фрукты, ягоды. Помню, как мы обсуждали оливье на Новый год. Нельзя? Можно! Невозможное – оно только у нас в сознании. Клетками накрыло жизнь. Время подчинило должному. Всем обязательному. Выйти за границы не дает. А мы, привыкшие, стоим. Как раньше в школьную столовую. При входе руки демонстрируем. Немытые. Но все равно. Проходим. Очередь не создаем. У нас обед по расписанию. Пора.

Победителей не судят

Конечно, эта всем известная фигура речи – лишь нарратив. Жизнь куда более многогранна. Но есть в ней что-то, в этой присказке. Она точно работает как призыв. Мобилизует. Позволяет делать то, что кажется невозможным. Выглядит как сумасшествие. Странно. Продав идею победы, можно достигать всего. Эксплуатируя ее, творят и добро, и зло. Обычно время судит. Я же верю, что мы делали во благо. Может, просто пронесло. Не раз так результатов достигали. Оглядываясь, удивлялись сами тому, что с нами вышло, как произошло. У лагеря есть удивительное свойство: случившееся быстро забывается. Мы тоже забывали. Всего двадцать один день и пересменок. Как Новый год. За сменой смена. И как ничего и не было, прошло. Так в жизни бы. Но нет. Она напоминает.

Победа. Каждый представляет сам ее. Она беду в себе таит. Риском соблазняет. Решимости полна. Даже одержимости. Верой в себя движима. Случается победа, лишь если ее очень ждали. Без ко́рысти она. Тщеславие не в счет. Оно сопровождает и в радости от достижений, и в печали. Мы верили. Заставили поверить всех. Работников, народ. Они своих детей в Артек послали. Вот срок подходит. Каждый его ждет. Поехали автобусы навстречу. Мы всю ночь не спали. Строили палаток город. Два пансионата арендовали. «Дюльбер» и Кирова. Больше не нашли мы ничего. День в день победа не случилась. Мы стройку продолжали недели две еще. Глядя на стелу на шоссе, дети название «Артек» взглядом провожали. А мы спешили, гнали, гнали. Победа без труда не отдается. Та, что сама, – не в счет. Неудачи по пути лишь делают ее ценнее. Мы все сложности пути собрали. Потом телефон не умолкал. Еще и еще мы строили. Хотели лучше. Честно. Как есть родителям мы отвечали.

На Ялты набережной – дети из Артека. Едят хот-доги. Что им делать там еще. Они в нем раньше не были. Его не представляли. Может, он такой. Каким же быть ему еще? Комфортный дом – правда, отдыха. Лишь ручки из балконных мы дверей достали. Чтоб безопасно было. С детьми вожатые. И кое-что еще перевезли. Все возвращения ждали. Оно настало. И забылось все, что было. Поверьте, мы же лучшего хотели, всем желали. В номерах краски запах выветриться не успел еще. «Речной», «Озерный» снова засверкали. Лагерь палаточный ожил. В нем жить хотели дети больше, чем где бы то ни