100 слов не только про Артек: Заметки директора, педагога, человека - Алексей Каспржак Страница 36

Профессионализм

Елена Анатольевна

Суббота. Встреча. Передо мной женщина. Восемь лет назад она повела мою дочь в школу в качестве учителя, тогда самого главного для нее человека. Стильная, стройная, все при ней: длинное черное платье, низкие кеды, короткий носок. Все выдержано. Просто и модно. Очки цвета янтаря и аккуратный маникюр. Безукоризненный образ наставника. На нее хочется походить: быть в тренде, но сохранять себя; быть модным, но не похожим на всех. Для детей это обязательно.

Я вспомнил мой первый год работы в Артеке, первые совещания. Народ в куртках и шапках проходит за стол. Снять негде, да и необязательно. Средь тусклых глаз не разобрать, кто это – мужчина иль женщина. За много лет жизни стерлась грань, и незачем стараться, и не для кого. Такая темная масса людей, уставших от жизни и новых идей, не верящих мне, да и никому. В их жизни есть правда – она своя. Звучит она часто, от всех, не сильно коверкая, что отдано здесь немало лет детям, стране, Артеку. Заводя тогда разговор о будущем лагеря, мы всегда съезжали на быт: на условия жизни, работы, неурегулированные отношения вокруг имущества, прописки, зарплату и право на еду в столовой, возможность пользоваться детским бассейном, пляжем и автобусами, чтобы добраться в Ялту. А что обсуждать содержание деятельности? Оно сложено в веках, лучшего и не сделаешь. Прошлое как заклинание и «ни шагу вперед» – самая продаваемая идеология.

Субботний рассказ меня поразил глубиной понимания, стройностью технологии, примерами, тем, что сделано и как это сделано, как жадно использована возможность того времени, как выглядит класс, где училась дочь, – интерактивный не досками, а ожившими стенами, мебелью, техникой, всем подряд, изменившимся с тех пор под цели, а не мнимые ценности, для того чтобы в класс зашел он – ребенок, субъект образовательной деятельности – и смог себя в нем реализовать, а не стать объектом изменений. Картинки сменялись логическими схемами, таблицами, инструментами оценивания, несложными способами демонстрации ребенку результата его участия, цены его побед, львиную долю которых он сам себе выставляет. А кто еще?

За дверью этого класса и школы учителя нет. Я смотрел и думал о том, что, сама того не очень понимая, моя собеседница, рассказывая о своем занятии, рассказала мне о себе, о взглядах на жизнь и переживаниях, о том, как сложно в эпоху инструкций жить по правилам и как бесценна становится детская самостоятельность в прямом и переносном смысле, как многое большое, сделанное в Артеке громко и торжественно, превратилось в уникальное торжество учительской профессии. Я смотрел и понимал, что все не зря и хоть она, как и многие, уезжает теперь из лагеря, то, что делает она, будет жить, так как она не может этого не делать. И будут дети, родители и учителя, кому обязательно повезет встретить учительницу, на которую захочется быть похожим. В какой-то момент я отвлекся от ее рассказа и смотрел, не слушая глазами, воспринимая образ увлеченного человека, так редко сейчас встречающегося профессионала, немного фанатика, Джона Китинга из «Общества мертвых поэтов»[11].

Любители

Увлеченные своим делом люди часто становятся заложниками стереотипов: традиционных представлений, профессиональных клише. Образы существующих лучших представителей – для них незримый ориентир. Их черты проявляются в сделанном – добротном, качественном, но очень избитом. Пусть простят меня авторы, паразитирующие на качестве в дефиците. Если хорошего мало, а спрос велик, успех высококачественной копии гарантирован. Так случается везде. Не исключение – образовательная индустрия. Обязанность каждого потреблять ее продукцию, привычка и та же самая традиция усугубляют ситуацию. Требующая переосмысления, озорства и произвольности, система с каждым новым творением кажется все более избитой. Нет одержимости в ее чертах нигде. Тут важен не профессионал – любитель. Он круг спасательный для тех, кто увяз в традиции. Жаль, мало их везде.

Мой кейс с Артеком – тоже плод любителей. Мы не были «лагерниками». Редко кто из нас такое место посещал на летних каникулах, учась в школе. Хороших детских лагерей мало было, как и сейчас. В обычном – делать нечего. Все лето с бабушками или же родителями. Казалось, как и все. Решили сделать лучший в мире, без учебника. Немного интуиции, желания и труда огромного всех тех, кто с нами. Сами стали мы себе самоучителем. Не ориентируясь на всех, мы стали снова им – лучшим на земле. Нам помогла история, красота места, время, воля тех, кто нам позволил выстрелить, и наше залихватское любительство. Мы делали лагерь для себя: таким, каким хотели мы и наши дети. Мы этим жили. Не было ни дома, ни работы. Грани стерты. Говорю ж – любители. Как непрофессионалы увлеклись и по-другому не могли уже. Меняя мир вокруг себя, мы делали его удобным, интересным для наших главных там сожителей – детей. Ведь каждый им остался хоть немножечко в душе.

Доверие

Быть человеком

Первый урок понедельника. Разговор сами знаете о чем. «Можно я поеду ко второму уроку?» – «Можно».

Еще и еще раз мы обсуждаем снижение мотивации к образованию, попросту – нежелание детей ходить в школу. По привычке объясняем это тем, что дети другие. Вспоминаем себя в их годы. Кто-то говорит о том, что изменился мир и знания теперь сами по себе не настолько ценны. Все говорят о навыках, тех, что важные – мягкие, но мы их не очень умеем измерять и потому все жестче требуем знания, твердые, как таковые. Дискурс известен, выхода нет. И потому должное воспринимаем как обязанность: девять или все одиннадцать лет они отдают, мы берем. Прав был Глассер: есть два места в мире, где важен срок, а не проделанная работа, – это школа и тюрьма…[12]

Но я хотел бы усомниться в истинности всех известных и много обсуждаемых доводов и положить на стол другой – доверие, потерянное доверие детей к взрослым, учителям. Ключевая причина все ухудшающейся картины образования, и не только в школе. То, что уходит с каждым днем, обрывается на слове, действии или бездействии тех, кто, хотим мы того или не хотим, должны быть примером, большим человеком, которому можно