100 слов не только про Артек: Заметки директора, педагога, человека - Алексей Каспржак Страница 37

Я вспоминаю каждый раз мои встречи с детьми в Артеке. Всегда разговор обо всем. Проверка на прочность постулата о ценности ребенка в месте, руководимом мной, происходила минимум раз в месяц. Вера в то, что Артек – лучшее место для детей, каждый раз подтверждалась верой в искренность моих слов, в то, что я живу, как говорю. Помню первую встречу после окончательного расстройства семьи, действий, не имеющих обратной силы. Как аккуратно искал слова, как было сложно даже с самим собой. Мы привыкли к тому, что личная жизнь – личная. Для страны, проповедующей традиционные ценности, – возможно, да, для пятидесяти подростков – конечно же, нет. Вопросов о семье не было, но сам факт готовности быть искренним в разговоре с равными мне добавлял уверенности, а им – доверия ко мне, лагерю, взрослым, работающим в нем, образованию, системе, стране.

Я был искренним в разговоре о Крыме и до сих пор считаю, что это был уникальный шанс для меня сделать профессиональное и доброе дело, сделать лучше, чем было до, и не знаю, как стало потом, но что-то подсказывает мне, что не лучше, так как доверие – капитал, сложно растущий и в миг исчезающий. Вот в чем дело.

Удобная образовательная система страны, доступная везде, стала местом выборов, сначала открытых и честных, потом – регулярных, по привычке организованных теми, кто работает в школьных стенах. Потом мы стали учить детей истории религий, основам православия, как сказано было, зачастую тем же самым тоном, с тем же лицом, мы, забыв об успехах Октябрьской революции, о расцвете демократии и гласности, грешной душе человека, как-то механически, без себя, просто ртом, готовым, как оказывается, на многое, но не на то, чтобы, оставив в себе человека, быть интересным детям, собой, не участвующим в том, что претит тебе. Лента пестрит новостями о том, о сем. И школа все чаще при том. Верят они или нет? Уже и не важно. Дети не хотят идти в школу. Значит, не верят, но делают, окончательно теряя доверие к тем, с кем важно просто быть человеком.

Развод

Если хочешь узнать, как к тебе действительно относится жена, – разведись. Знаю не понаслышке, пробовал. Но я сейчас не про семейные отношения. И не про увешанные крымским луком прилавки любого московского рынка. Его, лука, просто нет столько в природе. Это тоже развод, подделка. Больше ничего. Я и не об утреннем полицейском разводе. Раннем очень. Проводимом каждый день в Артеке. При любой погоде. Есть в нем дети, нет. Все равно развод. Там в форме все. Я среди служивых в шортах. Но начальник. При авторитете. Много раз говорил о том, как и с кем общаться. Почему важно быть вежливым, ведь в основном здесь дети. Даже это было непонятно. Мы же власть! Погоны, звезды. Вежливость – за что?

Штат Артека на три с половиной тысячи детей – немногим меньше взрослых. Среди них педагогов меньшинство. Большинство от меньшей части – вожатые – те же дети. Их работа временная. Потому власть в лагере уверенно держат в руках представители непедагогических профессий: столовых работники, охранники, водители, строители, озеленители, сантехники. Не менее значимые, чем педагоги, люди. Мне казалось важным, чтобы они находились в педагогическом контексте. Их результат работы в конечном счете – дети. Их радость, счастье. Каждый должен найти место себе в этом. Иначе безрезультатно все. Мерилом всему остаются только деньги. Зарплата. Ее мало. Ты всем недоволен. В результате виноваты все на свете. Строем передвигаются запуганные дети. По свистку плавают. В автобусах молчат. Как бы не вышло что. Команды. Громко и бездумно. Все теряет смысл. Апофеоз всему – всех раздражающие дети. Без них всем проще. Зачем вообще они здесь появились? Для чего?

Созданный в Советском Союзе Артек, как подводная лодка, должен был быть автономным. Его инфраструктура позволяла делать все. Часто работал вполсилы, на треть. Стоял, не работая совсем. Желая быть уверенным хотя бы в присутствии сотрудников на рабочем месте, порождал отчеты и контроль. Это всегда легче, чем изменить себя. Оставить все на своем привычном месте. Без дела контролировать. Понимая, что жить невозможно на заработанные деньги. Знать, что злоупотребления наличествуют, – контролировать, держать всех в страхе. Он главный инструмент стабильности. Долгожданной, нашей. Лагерной такой. Вы спросите: а как же дети? Да Бог с ними. Море, солнце. Что им еще нужно? Мы их счастливо заставим жить в Артеке. Боятся пошевелить рукой, ногой. Должны подчиняться взрослому. Они же дети. Обязаны все уважать его. Разводами полна жизнь наша, словно лужа под ногами, если ты в нее вошел. Круги заметил. Полны они оттенков этих. Привычен жизненный простой.

Урок

Урок – неделимая единица образования. Сколько их было в жизни, сколько еще будет. Школа, как ей кажется, узурпировала право на него. Вставила в расписание жизни, назвала и озаглавила то, что случается, а не то, что, ей кажется, она запланировала. Уроком становится событие, давшее тебе новое: знание, умение, эмоцию или опыт, как мозоль, напоминающий о себе, если надеть неудобную или неподходящую по размеру обувь. Будет больно – не стóит. Есть и положительный выход уроков: вера в то, что ты можешь, опирающаяся на достигнутые ранее высоты; вера в себя и людей, которые уже не раз справлялись и сейчас справятся.

Мне в жизни повезло. Я не связывал школу и уроки. Дома и вокруг меня жизнь разворачивалась, как учебник, – образами и событиями, многозначнее основ наук, изучаемых в школе. Речь Сахарова, путч, ГКЧП. За подготовкой к расстрелу Белого дома я наблюдал из окна троллейбуса, стоявшего на Большом Каменном мосту. Выборы отца в Совет депутатов Москвы. Умению видеть, слушать разные стороны и анализировать, иметь свое мнение научило меня прошлое. Помню урок истории в школе, который вел Михаил Левит и, возбужденный собственной фантазией, на архивных фото доказывал всем, что скорое начало войн можно предугадать по моде, стирающей грань между мужиковатыми женщинами и женоподобными мужчинами. Демонстрируя архивные диафильмы в классе с приглушенным светом, он научил фантазировать, представлять то, чего нет и не должно случиться, то, что могло бы помочь воспаленному сознанию почувствовать,