Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых - Полина Александровна Раевская Страница 11

Ну, ничего-ничего, впереди все! И у него одного, и у них двоих, как целое. Идея и план у него имеется, со стартовым капиталом сложнее, но к счастью, есть у кого занять, да и кредиты не зря придумали. Кабала, безусловная, и риски, но тут уж выбирать не приходится.

— Завтра во столько же заканчиваешь? — лихо выруливает с университетской парковки в сторону центра и, не в силах держать руки при себе, сгребает Дилину ладошку своей и прижимает к груди.

Диля уже не дергается, пытаясь удержать дистанцию, лишь только привычно улыбается смущенно и вздыхает, похоже, уже смирившись с тем, что он у нее такой дикий.

Не, ну, а что поделаешь, когда стоит только ее увидеть и оказаться рядом, как голова отключается и первобытное что-то в груди поднимает голову? Когда хочется и за ручки подержаться, и не только за ручки, и в берлогу к себе утащить, спрятав ото всех.

Гриша и так, как может, сдерживается, помня про ее характер, воспитание, традиции, в которых выросла, и то, что он у нее во всех смыслах первый в принципе, а это, учитывая уже его буйный характер и крутой нрав, ого-го-го какой подвиг!

— Нет, позже.

— Позже? — удивляется. — Куда еще позже, Диль?

И так ее в восьмом часу вечера забирает, а тут еще позже?!

— Мы задерживаемся же не просто так, а чтобы автоматом зачеты и экзамены получить, понимаешь? Чем больше автоматов, тем проще будет потом, на сессии.

— Не, как скажешь, жизнь моя, я ничего против не имею, только скажи во сколько тебя завтра ждать и все.

— Но я не знаю точно.

— А примерно?

Хмурится, прикидывая в уме, и послушно переплетает свои пальцы с его. Хорошооооо… Там, за окном, зима во всем своем великолепии, мороз трещит, Новый год на носу, а у него внутри горячо-горячо и ее рука в ладони.

— Эм.… В часов девять, наверное?

— Приеду в восемь.

По итогу, чувствуя какой-то непонятный напряг весь день, приезжает еще раньше.

В тачке, несмотря на очередной впечатляющий погодный минус, не сидится, хотя устал, честно говоря, как собака. На стройке сегодня выходной, а следовательно свободный день для колыма, после которого теперь ноют мышцы и то и дело хочется зевать. Вот только что-то все никак покоя не дает, зудит где-то на задворках, вынуждая нарезать круги по парковке и то и дело тянуться к своему старенькому самсунгу, чтобы набрать Дилин номер, но…

Нельзя. Учится же его красота. Помешает еще, а она у него на красный диплом метит да и вообще… Ничего же не произошло, разве нет? Или…

Замечает ее, вылетевшую из здания пулей в распахнутом пуховике, с открытым рюкзаком, из которого на ходу едва не вываливается все содержимое, и, мало того, что без шапки, так еще и с распущенными волосами, что развеваются на ветру черным плотным водопадом. В груди мигом все обмирает в нехорошем предчувствии…

— Диля! — зовет ее громко, когда она на полном ходу двигает в противоположную от него сторону. — Диль!

Но не слышит. Так и несется куда-то, не обращая ни на кого и ни на что внимание, и… Плачет? Да, точно. Хрупкие плечики то и дело вздрагивают.

Гришино сердце ухает в пятки, а с языка уже срывается недоуменно-шокированное:

— Какого хера?!

Бросается ей наперерез и, догнав в три прыжка, хватает за плечи и разворачивает к себе лицом, а оно…

Зареванное. Глаза красные, воспаленные, крупные слезы катятся по красным щекам и губы припухшие, искусанные.

Его красивая, родная, маленькая плачет… Горько плачет.

От этого зрелища нутро в морской узел само собой сворачивается, и ком в горле доступ к кислороду перекрывает так, что он едва из себя выдавливает глухое:

— Дилар… Что?

Она надрывно всхлипывает и принимается лихорадочно вытирать лицо, но только сильнее размазывает соленую влагу по коже.

— Диля… Что случилось? Тебе плохо? Больно?

В ответ лишь молчание и новый всхлип, а потом еще один, и еще… И, перестав бороться с собой, Диля разжимает ладони, из-за чего рюкзак со стуком валится на снег, делает шаг вперед и с рыданием утыкается ему в грудь, неожиданно крепко для ее комплекции обняв за пояс.

Гриша с готовностью стискивает ее в объятиях, вжимая в себя с такой силой, что, кажется, еще чуть-чуть и может ненароком что-то в этой тонкой фигурке сломать. Зарывается, наклонившись, в волосы на макушке, дышит тяжело и загнанно, слушая, как свет очей его плачет, и впервые в жизни чувствует себя слабым и беспомощным. Даже, когда об отцовском уходе узнал, по-другому отреагировал, а сейчас…

Эти ее слезы душу, сердце, волю на разрыв и в клочья. И хреново так, что в пальцах дрожь появляется. И мир, в котором что-то или кто-то стал поводом для ее расстройства, тянет в бараний рог свернуть.

Но это после, да. Сейчас вот красавицу свою успокоит, от холода спрячет и.…

— Гри-ишеньк-ка… — сквозь рыдание и в первый раз по своей воли. — Т-ты зд-десь…

— Ну, конечно, я здесь. Я теперь всегда здесь, жизнь моя. Не прогонишь.

Она вопреки ожиданиям начинает плакать с новой силой, жалобно вздрагивая в его руках.

Да что, черт возьми, стряслось-то?!

Глава 13. Флешбэк

С шумом втягивает морозный воздух носом, призывая себя к спокойствию. Ей и так сейчас несладко и надо бы эмоции свои пока у себя же и придержать. Вот пусть поплачет сначала ему в жилетку, выплеснет все, придет в себя и потом уже можно будет устраивать разбор полетов.

— Хорошо-хорошо, Дилечка. Поплачь… Только пойдем в машину, ладно? А то сляжешь завтра еще с пневмонией, не дай Бог, а у тебя же учеба, зачеты, автома…

— Не хочу! — вдруг резко вскидывает голову и смотрит на него еще более красными глазами. — Не хочу!

— В машину не хочешь? Но холодно же…. Замерзнешь.

— Сюда не хочу! Он… — судорожно вздыхает и бросает взгляд на здание универа, в котором сейчас горит лишь одно единственное окно на третьем этаже. — Нет! Не вернусь! К тому же зачет я теперь все равно не получу, а следовательно и до сессии не допустят, и не видать мне стипендию и… Отчислят.