Таксист из Forbes 2 - Ник Тарасов Страница 5

В голове щелкал секундомер.

Вход — две минуты, включая досмотр (если зазвенит ключами). Проход к ячейкам — полторы минуты. Ввод кода, изъятие, проверка содержимого (секундный взгляд) — тридцать секунд. Отход к боковому выходу — две минуты. Спуск в метро «Комсомольская» — ещё пара минут.

Семь-десять минут.

Максимум десять минут, чтобы превратить нищего таксиста в обладателя состояния, способного открыть любые двери. Или чтобы окончательно спалиться и загреметь под фанфары службы безопасности Каспаряна или ментовку.

Я проехал площадь насквозь, фиксируя пути отхода. Метро — самый надежный вариант. В подземке в час пик система распознавания лиц захлебывается от количества биометрии.

— Нормально, — пробормотал я, выруливая на Садовое. — Рабочий вариант.

Глава 3

На обратный путь агрегатор подкинул мне пассажира с Новослободской.

Мужчина лет сорока. Костюм дорогой, шерстяной, но сейчас он выглядел так, словно его жевала корова, а потом выплюнула за ненадобностью. Галстук-удавка съехал набок, верхняя пуговица рубашки вырвана «с мясом», открывая беззащитную, бледную шею офисного сидельца. В руках он сжимал картонную коробку с канцелярским хламом и фикус в горшке, который уныло свесил единственный желтый лист, словно попал под сокращение.

Он рухнул на переднее сиденье, прижимая коробку к животу, как спасательный круг, и уставился в одну точку на торпеде.

Мы тронулись.

Интерфейс даже не напрягся. От пассажира фонило так, что у меня заложило уши, будто мы резко пошли на снижение. Густая, липкая и тошнотворная смесь.

СТЫД. Грязно-бурый и удушливый, как дым от сырой листвы.

ПОДАВЛЕННЫЙ ГНЕВ. Красные искры, тлеющие под пеплом апатии.

И огромная, свинцовая ТРЕВОГА.

Он молчал минут двадцать. Я тоже. Иногда тишина — лучший сервис, который может предложить водитель, особенно когда клиенту хочется выть.

— Знаете, что самое паршивое? — вдруг произнес он. Голос был скрипучим, как несмазанная петля, и в нем звенела такая истерика, которая бывает после третьего стакана водки, только этот был трезв.

Я скосил глаза.

— Что коробка тяжелая и в метро с ней неудобно?

Он криво усмехнулся, дернув уголком рта.

— Нет. Самое паршивое — не то, что тебя вышвыривают. А то, что ты знал. Месяц знал! Видел, как шеф отводит глаза на планерках. Как мои задачи тихонько, бочком передают этому молодому, из-за которого я в прошлом году премию потерял. Я всё видел… и ничего не делал. Сидел и ждал, как баран на бойне, пока молот опустится. Надеялся, что пронесет. Что я незаменимый.

Он сжал край коробки так, что картон жалобно хрустнул. Фикус качнулся, роняя сухой комочек земли на коврик.

— Трусость. Обычная трусость. Боялся сделать резкое движение, чтобы не спровоцировать. Идиот.

Я перестроился в правый ряд, объезжая снегоуборочную машину, которая шеркала асфальт, собирая ковшом грязный снег.

Слова пассажира царапнули меня изнутри. Знакомое чувство. Сколько я таких «ждунов» уволил в своей корпорации? Сотни. И сам я, бывало, затягивал с решением, когда нужно было резать по живому, надеясь, что гангрена рассосется сама собой. Не рассасывалась. Никогда.

Гена бы сейчас выдал что-то народное, вроде «Всё что ни делается — к лучшему» или «Бог терпел и нам велел».

Но я — не Гена. А этот мужик сейчас нуждался не в подорожнике, а в скальпеле.

— Вы не трус, — сказал я спокойно, глядя на дорогу. — Вы просто мазохист. Вам нравилось это состояние неопределенности. Это ведь наркотик — жалеть себя заранее.

Пассажир дернулся, повернув ко мне удивленное, почти обиженное лицо. Он ждал, что таксист сейчас начнет ругать власть или начальство, а получил диагноз.

— Чего?

— Того. Знание без действия — это токсин. Оно гниет в голове и отравляет кровь. Вы месяц ели себя поедом. Устали бояться больше, чем расстроились из-за факта увольнения. Сейчас вам легче?

Он открыл рот, хотел возмутиться, но замер. Прислушался к себе. Бурое марево стыда чуть поредело, уступая место удивлению.

— Легче, — выдохнул он. — Странно, но… да. Как будто зуб вырвали. Болит, но не ноет.

— Вот именно. Гной вышел. А теперь послушайте бесплатный совет, пока мы в пробке тянемся.

Я барабанил пальцами по рулю, чувствуя себя на своем месте — в кресле ментора, пусть и обтянутом дешевой тканью «Шкоды».

— Первое. Не смейте сегодня обновлять резюме. И завтра не смейте.

— Почему? — он нахмурился. — Надо же искать… Ипотека, школа у дочки…

— Потому что от вас сейчас за версту несет отчаянием. HR-менеджеры — это хищники, они феромоны неудачника чувствуют через экран монитора. Если вы пойдете на собеседование с таким лицом и таким фоном — вас либо не возьмут, либо предложат зарплату в два раза ниже рынка, потому что поймут: этот согласен на всё за еду. Вы сейчас — битый товар. А битый товар продают с дисконтом. Вам оно надо?

Мужчина моргнул. Логика пробивалась сквозь пелену стресса.

— Не надо.

— То-то же. Возьмите неделю. Но не больше. Назовите это «санитарной паузой». Езжайте на дачу, орите в лесу, выпейте банку пива, но не больше, смотрите тупые сериалы, посвятите время семье. Ваша задача — стереть с лица вот это выражение побитой собаки. Вернетесь в строй, когда в глазах появится блеск, а не мольба о спасении. Рынок любит наглых, а не жалобных.

Он посмотрел на свой фикус, потом на меня. В глазах появился проблеск осмысленного интереса. Интеллект начал побеждать эмоции.

— А с деньгами что? — спросил он уже деловито.

— Парашют дали?

— Три оклада.

— Ну вот. С голоду не помрете. Считайте, что вы в оплачиваемом отпуске, который сами себе и устроили.

Я усмехнулся, глядя в зеркало.

— И есть еще одна хорошая новость. Самая главная. Вас уволили сегодня. Это значит, что завтрашнее утро — первое за сколько-то там лет, когда вы проснетесь и будете принадлежать самому себе, а не корпоративной массе. Вас больше ничего не держит. Страх ожидания закончился. Случилось самое страшное, но вы, как видите, не умерли и даже едете в такси, а не в катафалке.

Красные искры гнева вокруг него вспыхнули ярче, сжигая серую апатию. Это был хороший гнев. Здоровая спортивная злость.

— Вы можете послать их к черту. Можете сменить профиль. Уехать в тайгу или открыть свой ларек с шаурмой. Вы свободны. А свобода — она такая, пахнет специфически. Свежим навозом или возможностями, смотря как нос повернуть.

Мужчина хмыкнул. Потом засмеялся — коротко и лающе, но искренне.

— Навозом, говорите… Ну, это мы умеем. В этом мы специалисты.

Бурое облако окончательно рассеялось.

— Вы странный таксист, — сказал он, устраиваясь удобнее и ставя коробку на колени уже не как груз, а как