Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр Страница 6

Сначала очаг.

Я нашла полено в корзине у стены. Сухое — удивительно. Потом ещё несколько. Кто-то оставил их здесь не так давно или дом и вправду умел хранить тепло там, где его давно не было. Спички отсырели, но огниво сработало. Понадобилось время, чтобы тонкая щепа занялась, потом пламя лизнуло край полена, зашипело и нехотя поднялось.

Когда в очаге появился настоящий огонь, комната стала менее чужой.

Я сняла перчатки и поднесла руки к теплу. Только тогда заметила, что пальцы дрожат. Не от холода. От всего сразу.

От зала Совета. От ленты. От пустого пальца. От окна, в котором стояла Селеста. От слов Рейнара: “Не всё, что происходит на старой земле, подчиняется альфе”.

Я села прямо на край сундука и наконец позволила себе выдохнуть.

Плакать не хотелось. Наверное, слёзы придут позже, когда появится подушка, закрытая дверь и уверенность, что меня никто не слышит. Сейчас же внутри было слишком много работы для слёз. Дом нужно было осмотреть. Дрова — занести ближе. Дверь — проверить. Найти, где можно лечь, не провалившись сквозь доски. Понять, есть ли вода во дворе. Завтра, если Ная и правда придёт, надо будет решить, куда поставить её тюфяк. Если не придёт — тоже решить.

Думать о простом было спасением.

Я поднялась и прошла по комнате со свечой.

За стойкой обнаружились полки. На них стояли чашки — разные, не из одного набора, с трещинами, сколами, выцветшими цветами по краям. Я провела пальцем по одной. Пыль легла на кожу серой полосой.

— Ну что, — тихо сказала я дому, сама не понимая, зачем говорю вслух. — Раз уж нас с тобой сосватали против воли, придётся как-то уживаться.

Ответом стал скрип наверху.

Я замерла.

Сначала подумала: крыша. Ветер. Старая балка. Что угодно, лишь бы не представлять себе чужое движение на втором этаже. Я подняла свечу выше и прислушалась.

Тишина.

Огонь в очаге потрескивал. За окном шуршал снег. Где-то в стене поскреблась мышь или что-то очень похожее на мышь. Я медленно выдохнула и заставила себя двинуться дальше.

За передней комнатой нашлась кухня. Маленькая, но крепкая: стол, лавка, пустые полки, старый шкаф с перекошенной дверцей. В шкафу — жестяная банка с высохшими чайными листьями, мешочек с крупой, которую я не рискнула бы варить, и три деревянные ложки. У окна стояло ведро. Пустое, но целое.

Рядом с кухней была низкая дверь в кладовую. Она открывалась вторым, медным ключом.

Внутри пахло холодом и тканью. На полках лежали сложенные скатерти, старые занавески, несколько мотков верёвки, связка свечей и маленькая коробка с пуговицами. Я почти улыбнулась. Не богатство, конечно. Но для женщины, которую только что вышвырнули из жизни с двумя сундуками, даже коробка пуговиц казалась началом хозяйства.

Когда я вернулась в главную комнату, огонь уже разгорелся лучше. Тени от мебели шевелились по стенам, и чайный дом постепенно проступал из темноты, как лицо человека, которого долго не видели.

Я поставила на стойку медный чайник тётки, потом достала из сумки завёрнутый в ткань хлеб, сыр и яблоко. Есть не хотелось, но я знала: если не съем сейчас, ночью станет хуже. Отломила кусок хлеба, села у очага и стала жевать медленно, почти без вкуса.

И тут услышала.

Тук.

Я перестала жевать.

Звук был тихим. Таким тихим, что сначала его можно было принять за треск полена. Но он пришёл не из очага.

Тук.

Из-под пола.

Я медленно опустила хлеб на колени.

В доме стало очень тихо, хотя огонь продолжал гореть. Даже ветер за окном будто отступил, давая мне услышать лучше.

Тук… тук.

Не случайный скрип. Не мышь. Не ветка.

Стук был осторожным. Неровным. Словно кто-то маленький и очень терпеливый касался доски снизу костяшками пальцев.

Я встала так медленно, что колени всё равно предательски ослабли. Свеча на стойке дрогнула. Я взяла её, прикрыла пламя ладонью и шагнула к середине комнаты.

— Кто здесь? — спросила я.

Голос прозвучал глухо.

Ответа не было.

Я сделала ещё шаг.

Под правой половицей, ближе к стойке, что-то шевельнулось. Не сильно. Но доска едва заметно приподнялась и тут же легла обратно.

Я присела.

Сердце билось так, что мешало слушать. Я провела ладонью по полу и почувствовала тонкую щель между досками. Одна из половиц была не прибита, а вставлена в паз. Старая тайная крышка. Такие делали в домах на границе, чтобы прятать припасы или письма.

Или детей, мелькнула мысль, от которой стало холодно уже не снаружи, а внутри.

Я поставила свечу на пол, поддела доску пальцами и потянула.

Не вышло.

Снизу раздался быстрый испуганный шорох.

— Тише, — сказала я, сама не зная кому. — Я не трону тебя.

Слова повисли в воздухе.

Я попробовала ещё раз, теперь аккуратнее. Доска поддалась с хриплым скрипом. Из щели пахнуло холодной землёй, пылью и чем-то живым — слабым, тёплым, испуганным.

Под полом была темнота.

Я подняла свечу и наклонилась ниже.

Сначала увидела только узкую лестницу, уходящую вниз. Потом — край серого одеяла. Потом — маленькую руку, мгновенно исчезнувшую в тени.

У меня пересохло во рту.

— Выходи, — сказала я тихо. — Я не из Совета.

Внизу кто-то резко втянул воздух.

Я замерла, потому что поняла: там не один.

В темноте под полом кто-то зашевелился, и через несколько мгновений к краю люка поднялось лицо ребёнка. Худое, бледное, с огромными настороженными глазами. Мальчик лет семи или восьми смотрел на меня снизу вверх и не моргал. Волосы у него были спутаны, на щеке темнела полоса пыли, пальцы крепко вцепились в край лестницы.

За его плечом мелькнула ещё одна тень. Меньше. Ниже. Потом третья.

Я не сразу нашла голос.

— Сколько вас там?

Мальчик молчал.

Только его глаза вдруг скользнули к моему пальцу, туда, где ещё утром было кольцо пары альфы, а теперь осталась пустая светлая полоса.

Он смотрел на неё так, будто эта пустота что-то значила.

Потом медленно поднял руку и приложил палец к губам.

Тише.

И в ту же секунду снаружи, за чёрным окном чайного дома, хрустнул снег под чьим-то осторожным шагом.

Глава 2. Дом, который боялись открывать

Я