Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат - Диана Бауэр Страница 7

Мальчик продолжал смотреть на меня снизу вверх, держа палец у губ. Он не просил. Не угрожал. Не плакал. В его молчании было что-то куда тяжелее детского испуга: привычка не издавать ни звука даже тогда, когда взрослый человек над тобой стоит со свечой и может решить твою судьбу одним движением руки.

Снаружи снова хрустнул снег.

На этот раз ближе к крыльцу.

Я медленно опустила крышку люка, оставив узкую щель, чтобы не прищемить пальцы тому, кто прятался под полом. Мальчик понял сразу. Отступил беззвучно, только глаза на миг стали шире. За его плечом мелькнула маленькая тень, и кто-то внизу судорожно втянул воздух.

— Тише, — прошептала я ещё раз.

Не знаю, кого успокаивала — детей или себя.

Свеча дрожала в моей руке, бросая по стенам неровные пятна света. Огонь в очаге уже разгорелся, но от него было мало пользы: главная комната чайного дома казалась слишком большой, слишком пустой и слишком хорошо слышала каждый звук. Я поставила свечу на стойку, быстро накрыла люк половицей и потянула на него край старого коврика, который заметила у стены. Коврик был пыльный, с выцветшими листьями по краю, но сейчас он казался мне самым полезным предметом в доме.

Снег за окном скрипнул в третий раз.

Кто бы там ни был, он не спешил стучать.

И от этого становилось хуже.

Если человек пришёл с добром, он зовёт у двери. Если с поручением — стучит уверенно. Если по ошибке — шумит, ругается на темноту, ищет тропу. А этот двигался медленно, осторожно, будто сам не хотел быть услышанным.

Я взяла со стола дорожный нож. Не потому, что собиралась бросаться на незнакомца, а потому, что руке нужно было за что-то держаться. Нож был маленький, хозяйственный, с потёртой рукоятью, но от его тяжести ладонь стала спокойнее.

Пока я шла к окну, в голове с неприятной ясностью всплыли слова Берта: “Там иногда стучит”. Он говорил о доме. А теперь кто-то стучал не в доме, а вокруг него. И я уже не была уверена, что это лучше.

Я осторожно отодвинула край закопчённой занавески.

За мутным стеклом стояла темнота, густая от снега. Видно было плохо: только чёрные стволы рябин, покосившийся забор да белые пятна сугробов. Я почти решила, что мне показалось, когда у навеса, где остались мои вещи, мелькнула тень.

Высокая. Человеческая.

Не ребёнок.

Я невольно сжала нож крепче.

Тень задержалась у санного следа, потом наклонилась, словно рассматривала снег. Лица я не видела, только широкий плащ с капюшоном. Ветер шевелил его край, и на миг мне показалось, будто за спиной у незнакомца не ткань, а тёмные крылья. Глупость, конечно. В нашей стае не было крыльев. Были волки, люди, старые печати и слишком много тайн, которые взрослые прятали под красивыми словами.

Человек поднял голову к окну.

Я отступила раньше, чем успела подумать.

Сердце ударило о рёбра так сильно, что я почти услышала его в комнате. Несколько секунд я стояла, прижавшись спиной к стене, и ждала стука в дверь. Обычного. Властного. Чужого.

Но стука не было.

Только ветер прошёлся по крыше, скрипнула старая вывеска над крыльцом, и дом будто тихо, глубоко выдохнул.

Под ковриком едва заметно дрогнула половица.

Я резко обернулась.

— Нет, — прошептала я, не смея повысить голос. — Сидите там.

Не знаю, поняли ли дети. Может быть, услышали не слова, а тон. Половица перестала двигаться.

Мне нужно было решить, что делать. Выйти наружу — глупость. Оставить незнакомца возле дома — тоже. Если он заглянет в заколоченное окно или найдёт вход в подпол снаружи, дети окажутся беззащитны. Если это человек Совета, он пришёл не из любопытства. Если Рейнар прислал охрану вопреки моему отказу, то охранник выбрал слишком странный способ показаться.

Я заставила себя пройти к двери. Каждый шаг отзывался тихим стоном досок, и мне казалось, что весь дом недовольно следит за моей смелостью. У входа я опустила нож в карман плаща, чтобы он не бросался в глаза, сняла засов и приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы видеть крыльцо.

В лицо сразу ударил снег.

— Кто здесь? — спросила я.

Мой голос вышел ровным, хотя ладонь на засове была влажной.

За крыльцом никого не было.

Только следы.

Они тянулись от лесной дороги к навесу, затем к окну и дальше за угол дома. Чёткие, свежие, глубокие. Не звериные. Человек в тяжёлых сапогах. Я прищурилась, пытаясь понять, куда они уходят, но снег уже заметал края.

— Я вижу следы, — сказала я громче. — Если вы от Рейнара, передайте ему: я просила не присылать никого.

Ответа не последовало.

Где-то справа, за углом, тонко скрипнула ветка.

Я могла бы выйти и проверить. Могла бы закрыть дверь и сделать вид, что ничего не случилось. Оба решения казались плохими, а выбирать всё равно приходилось. Я сильнее запахнула плащ и ступила на крыльцо.

Холод тут же забрался под ворот, будто только этого и ждал. Снег был мелкий, колючий, он лип к ресницам и таял на губах. Я прошла до края крыльца, всматриваясь в темноту, и только тогда заметила на нижней ступени маленький предмет.

Кусок тёмной нити.

Не случайная тряпка, не обрывок верёвки. Нить была толстая, почти чёрная, сплетённая с тончайшим серебряным волоском. Такие использовали на запорных печатях старых домов: не для красоты, а чтобы показать, что дверь однажды закрывали не просто ключом, а чьей-то волей.

Я подняла её осторожно.

Нить была сухой, хотя лежала на снегу.

Мне стало неприятно не от самой находки, а от мысли, что кто-то мог оставить её нарочно. Как знак. Как напоминание. Как проверку, пойму ли я.

За углом снова хрустнуло.

Я вскинула голову.

— Покажитесь.

Тишина.

Но в этой тишине уже не было пустоты. Там, за домом, кто-то был. Я это чувствовала кожей, как чувствовала взгляды в зале Совета. И вдруг поняла: он не войдёт. По крайней мере сейчас. Ему нужно было убедиться, что я здесь. Что дом открыт. Что ключи сработали. Возможно, что под полом кто-то стучал не зря.

Я попятилась обратно в дом и захлопнула дверь. Засов вошёл в паз со старым, сердитым стуком. Я накинула ещё и крючок, хотя он держался на одной ржавой скобе, а потом прижалась ладонью к дереву.

С той стороны никто не бросился к двери. Не ударил.