Ковыль горит - Александр Яковлевич Гольдберг Страница 3

Ослепительно светило солнце. Снег переливался, сверкал, выглядел празднично, нарядно. Впереди появлялись березки, тонкие, стройные, красивые. И, глядя на них, Федор почему-то подумал о Варе: «Чудна́я дивчина. Кашне… торт…» — и засмеялся, щуря от солнца глаза.

ГОРИТ КОВЫЛЬ

Мы сидим на холме, обедаем и глядим на горящую степь.

Наш бригадир Володя Логинов говорит:

— Однажды я видел, как лес горел, — страшно! Казалось, деревья встают на цыпочки и стонут, как живые люди… А тут ничего, даже приятно: ковыль — сорняк, кому он нужен. А пепел от него — земле польза.

Учетчица Сима Рощина, которую за тонкую косичку ребята называют «хвостик», не согласна с Володей.

— А мне жалко, то есть печально как-то, — возражает она. — Ковыль шелковистый, веселые метелочки… и вдруг… Конечно, хлеб главное, но и ковыль… красиво!

Тракторист Глеб Гончар смеется над Симой:

— Святая наивность! Сентиментальная барышня тургеневской эпохи: «жалко»… «печально»… «красиво»… Запомните, мамзель, — поучает он, — революция требует жертв. Ковыль в степи — старина-матушка. А хлеб в степи — будьте здоровы! Новая страница истории!

— Тра-та-та! — передразнивает-его Сима, задетая за живое.

— Вам, Глеб, не трактористом, а агитатором больше подойдет. А насчет мамзель, так, во-первых, не мамзель, а мадмуазель, а во-вторых, глупо!

— Кому сколько отпущено, мадмуазель, в мудрецы не лезем, — с иронией и нажимом на последнем слове отвечает Глеб.

Они всегда спорят, этот коренастый, грубоватый киевлянин Глеб и тоненькая вспыльчивая Сима, но редко когда их не встретишь вместе.

К нам подходит возвращавшийся с дежурства на складе сторож совхоза Алим Шайахметов, длинный, обугленный солнцем старик с посошком. От него пахнет овчиной и шакшой. Он здоровается с нами, снимая полысевшую баранью шапку, тычет в степь посошком и дряблым голосом на ломаном русском языке задумчиво произносит:

— Кувыл! Бида мачиха. Кувыл у порог — бида в избе. Ай-я, бида-горе!

— Как ты сказал, дед Алим? «Ковыль на пороге — в избе горе». Это отчего же? — интересуется Володя.

— Расскажите, дедушка, вы ведь многое знаете, — подхватывает Сима.

— Мыного знает Алим — седой башка, — соглашается Шайахметов. — Ну, слушай, лучи будишь.

Алим садится, берет луковицу с нашей газетной скатерти, нюхает ее: «Горько» — и, глядя в степь маленькими слезящимися глазами, начинает рассказывать.

…Много лет назад эта земля принадлежала горбатому, исклеванному оспой помещику Руфинату Юнусову. Два раза в неделю, по четвергам и субботам, Юнусов наезжал в степь на осмотр табунов своих коней, и в эти дни редко кому из табунщиков удавалось избежать его нагайки. Бил Руфинат по любому поводу. Заметит, у коня грива не так расчесана, — наказывает. Увидит на хвосте коня остаток навоза, сущую малость — крест-накрест плеткой огреет. А случись, кровинку на коне от укуса слепня обнаружит — считай, каюк тебе. Спрыгнет Юнусов с седла, нагайкой, кулаками, ногой по животу табунщика бьет и, задыхаясь, смеется, зверюга, торжествует, слюной захлебываясь, гогочет: «Ага… Ага!.. Так тебе, душегуб!..»

А как немного отойдет — сплюнет, достанет из бархатного жилета зеркальце, поглядится в него, проведет мизинцем по косым бровям, прикажет:

— Окатить каналью водой! — и отъедет.

В те годы табунщики за правило взяли при беде ковылем порог своей избы посыпать, вроде сигнала, ковыль у порога — горе в избе, надо зайти помочь, чем в силах. И люди ходили. Помогали.

У избы Алима при Юнусове дважды лежала ковыль. Один раз до полусмерти избил его Руфинат за то, что конь подковку потерял. А в другой раз… в другой по случаю гибели его невесты Фатимы. По словам Алима, она была красавицей. Глаза — агаты, косы черней смолы. По земле ходила, будто плыла: травинка не склонится, где пройдет. Приглянулась Фатима горбуну Руфинату, посулил подарить к свадьбе ковер персидского узора и велел ей пожаловать к нему за подарком. Поверила Фатима, пошла к Руфинату за ковром и обратно от стыда не вернулась. На третий день ее труп нашли у берега озера Майбалык.

Не стерпел Алим и поднял топор на Юнусова, поранил его. На каторгу упекли. А там революция! Гражданская война. Чапаев в Уральских степях. Подался к нему Алим. Бои и походы… Радости и печали…

— Мыного здесь чапаевцев полегло, мыного, — завершает свой рассказ Шайахметов.

Затем он, опираясь на палку, поднимается и, глядя в степь, задумчиво произносит:

— Гори, ку́выл, гори, бида мачиха. Колос встанет — душа легче. — И, надвинув шапку, идет дальше.

С минуту мы сидим молча. Тишину нарушает Глеб.

— Вот тебе и ковыль — веселые метелки, — злорадно обращается он к Симе. — Эх, ты…

— Этот Юнусов был садистом, — говорит Володя. — Хотел бы я с ним сейчас встретиться с глазу на глаз!

— И я бы не возражал, — подхватывает Глеб, сгребая большие пальцы в кулак. И, как бы ведя разговор с самим собой, задумчиво продолжает:

— Фатима… кровь чапаевцев… Земля такая… должен быть большой урожай, богатый. И поэтому пусть горит, пусть скорей сгорает ковыль.

…Мне нравится этот чубатый Глеб. Мне и не только мне очень близки его слова. Я смотрю на него и думаю о будущих хлебах в степи, о новом поселке в огнях и о тебе, моя далекая московская ласточка. Как было бы хорошо, если бы ты сейчас была со мной, сама слышала рассказ деда Алима и сама видела, как подожженный нашими руками до самого горизонта горит ковыль.

Приезжай! Забудем наши случайные мелочные ссоры и недомолвки. Время учит нас жить дружней. Приезжай же, слышишь? Я жду тебя! Горит ковыль! Все будет хорошо!

СЮРПРИЗ

Омар Казымов возвращался с ночной смены пешком. Утреннее солнце окатило Тугузакскую степь дымчато-янтарным светом, и степь заиграла, зашепталась, приосанилась.

Над ней в прохладном воздухе, заикаясь от счастья, пел жаворонок и где-то близко, как бы одобряя его песню, густо и повелительно трубили журавли.

Все вокруг выглядело нарядным, веселым. И только одному Казымову было грустно и тягостно.

* * *

Всю ночь в степи скандалил ветер, и всю ночь прицепщик Казымов пахал целину.

Ветер мешал ему дышать. Вихри крученой пыли, как толченое стекло, врезались в лицо. Казымов мотал головой, фыркал или, заломив язык, начинал пронзительно свистеть, словно бросал этим вызов ветру и в то же время подбадривал себя. Он вырос в казахской степи. С тринадцати лет работал. Пахал, сеял, рыл котлованы, трудился с отцом в сельской кузнице. Во всем подражал ему, помнил его наставления: «Хорошо работаешь — хороший человек. Плохо работаешь — навозная куча!»

…К утру ветер утих. Омар с трудом разогнул спину, воспаленными глазами окинул вспаханный за ночь участок и сам себе сказал: