В смирительной рубашке. Стихи первых парижских лет - Борис Юлианович Поплавский Страница 7

Ухожу я под землю и в небо,

И свершают две разные требы

Две колдуньи, в кого я влюблён.

21

Мы бережём свой ласковый досуг

И от надежды прячемся бесспорно.

Поют, поют деревия в лесу,

И город, как огромная валторна.

Как сладостно шутить перед концом.

Об этом знает первый и последний.

Ведь исчезает человек бесследней,

Чем лицедей с божественным лицом.

Прозрачный ветер неумело вторит

Словам твоим. А вот и снег. Умри.

Кто смеет с вечером бесславным спорить,

Остерегать безмолвие зари.

Кружит октябрь как белёсый ястреб.

На небе перья серые его.

Но высеченная из алебастра

Овца души не видит ничего.

Холодный праздник убывает вяло.

Туман идёт на гору и с горы.

Я помню, смерть мне в младости певала:

«Не дожидайся роковой поры».

22

В смирительной рубашке

Томление увы который раз

Я это слово повторяю с пеньем

В нерадостном молитвенном успенье

И в тёмном слове сердца без прикрас

Раздавлен мир безмолвием и сном

Сутулые к земле свисают плечи

Дыба надежды крючит и калечит

Расплющивает жизнь казённый дом

В стеснении немыслимом душа

Не издаёт по месяцам ни звука

Проходят годы тяжело дыша

Иная нам иная мёртвым мука

Как тяжело писать иль говорить

Мрачны и вечно заспанны поэты[45]

Под серым небом где в тисках орбит

Влачатся звёзды и ползут планеты.

1924

«В смирительной рубашке»

23

Сила горя и сила стыда

Не затронет уж спящего сердца

Даже смутная радость труда

Даже женщины жёсткие перси

Оглядит мой недрогнувший глаз

Этот мир что уж я не приемлю

Синих вод переливный атлас

Ярко-жёлтую осенью землю

И спокойно туда воспарит

Где сестёр я не встречу ни братьев

Разомкнётся тяжёлое платье

Человек упадёт и сгорит

И лишь несколько юношей важных

Сядет рядом со мной на скамью

И прочту я в глазах не влажных:

«Мы забыли про нашу семью»

Но не знаю не брошусь ли я

Покидая и солнце и славу

В эту пропасть где дыма змея

Неподвижно останется плавать.

1924?

24

Китайский зонт над золочёной рамой,

Где зеркало тускнеет день за днём,

Нас покрывает. Так сидим с утра мы

До вечера и потом с огнём.

В провал двора спускается сочельник,

Шурша о стёкла синей бородой.

Без зова март приходит, как отшельник,

За негой кот, собака за едой.

И Вы пришли, как инвалид музейный

За запоздалым зрителем, сердясь.

Ложились лужи беззаботно в грязь,

Пузырились, как фартук бумазейный.

И вдоль пожарных лестниц на чердак

Бельё летит, махая рукавами.

Вы всё журите, я молчу, простак,

И зонтик счастья приоткрыт над нами.

25

Гостит душа в ей непокорном теле

И смотрит вяло чрез очей стекло

Как бедный путешественник в отеле

Где днём темно и ночью не светло

Там в городе его друзья живут

Он знает их случайно и недолго

И здесь хозяин не потерпит долга

И уговаривать его напрасный труд

Я знаю завтра не войду домой

Но спать пойду на улицу и в рощу

Оставив здесь свой чемоданчик тощий

И платье мне необходимое зимой

И ан меня как ангел беспристрастен

Окликнет на скамье городовой

И поведёт туда где мрак и вой

Но кров и хлеб для бедного бесплатен

26

Как розовое молоко

Свет фонарей стекает долу

Прижавшийся к домов подолу

Я каждый вечер жду его

Нас кормит город грудью жёсткой

Кто бросит первый камень в мать

Привык я с младости дремать

В руках из жести и извёстки

Вдоль улиц сны стекают в явь

Огни всплывают из пучины

И я судьбу свою прияв

Иду стараясь быть мужчиной

Я говорю себе молчи

Пускай печаль растёт жирея

На ложных свояков мечи

Необходимы у вереи.

1924

«Как розовое молоко…» с поздней авторской правкой

27

Небытие чудесная страна

Чьих нет границ на атласах бесплодных

К тебе плыву я по реке вина

Средь собеседников своих бесплотных

Река течёт сквозь чёрные дома

Сквозь улицы и дымные трактиры

Куда бездомных загнала зима

Сквозь все углы и все чертоги мира

Смежаются усталые глаза

Горячее покоя ищет тело

Смеркаются людские голоса

И руки сонно падают без дела

Что там за жизнью в сумраке блестящем?

Но почему так сладко отступая

Закрыть глаза. Как хорошеет спящий

И от него стихает боль тупая

1924

28

Стояли мы, как в сажени дрова,

Готовые сгореть в огне печали.

Мы высохли и вновь сыреть почали:

То были наши старые права.

Была ты, осень, медля, не права.

Нам небеса сияньем отвечали,

Как в лета безыскусственном начале,

Когда растёт бездумье как трава.

Но медленно отверстие печи,