Эльвира Барякина - Аргентинец Страница 52

Любочка проплакала всю ночь, а утром отправилась гулять в Александровский сад — мрачный, сырой, с обдерганными ветром деревьями. Мимо прошел какой-то господин и, приподняв шляпу, поклонился:

— Чудесный денек, сударыня! Вы прекрасно выглядите!

Любочка остановилась, пораженная: она еще кому-то может нравиться?

Господин исчез за поворотом, а Любочка вдруг поняла, что больше не боится развода и вытекающих из него безденежья и одиночества. Для нее гораздо страшнее, если все останется так, как есть.

Черт возьми! Она молода и привлекательна и расходует свои лучшие годы на Саблина, которому нет до нее дела! В этом городе живет сто тысяч человек — не может такого быть, чтобы среди них не нашелся кто-то, с кем она будет счастлива.

Саблин, конечно, обвинит ее в неблагодарности и предательстве, но со временем он поймет, что это было верное решение. У него другой темперамент, другие интересы, и они с Любочкой не подходят друг другу. В этом нет ничьей вины; ему надо найти себе нянечку без затей, которая будет сдувать с него пылинки и с восторгом слушать истории о завороте кишок. Ему ведь тоже несладко, когда он видит дома вечно страдающую жену…

Когда Любочка вернулась на Ильинку, то заметила у крыльца человека в солдатской шинели. Он затоптал окурок и широко улыбнулся:

— Я два часа вас тут поджидаю. Замерз как собака, но думаю, ладно, все равно дотерплю, пока Любовь Антоновна не вернется.

Как и было обещано, Осип подарил Любочке целый мир.

Он был умный, жадный до знаний, страстно мечтающий. Он гордился ею так, будто ему на руку села жар-птица. Любочка была зримым символом того, что все получится — у него и у миллионов других мужиков.

Осип так и называл себя — «мужик», что бесконечно смешило Любочку.

Он родился в селе Чукино Балахнинского уезда. У его матери от работы были такие шершавые ладони, что они цеплялись за волосы, когда она гладила детей по голове. Отец пил и бил, а когда бывал трезв, любил всех удивить: однажды после удачного базара привез Осипу новые сапоги.

— Глянь, как блестят! Береги — других у тебя не будет: мы народ, для лаптей рожденный.

Осип надевал сапоги только летом и только в праздники, в церковь. Из дому выходил босиком, а у паперти вытирал ноги о траву и в храме стоял обутым.

Поп научил его грамоте, и Осип читал все без разбору — от Псалтыри до Ната Пинкертона[23].

— Керосину на тебя не напасешься! — ворчал отец.

— Ты б поменьше читал, а писал побольше, — вздыхала мать. — Будешь волостным писарем — все уважать станут, все подарки понесут. Летом будешь на самокате кататься, в штанах в полоску.

Как самого способного из детей, Осипа определили в земскую школу. Там была учительница их городских — молоденькая, красивая. Осип говорил, что Любочка очень на нее похожа. Сначала она оскорбилась (как так — он еще сравнивает ее с кем-то?!), а потом поняла: для Осипа это высшая похвала. В его детстве ничего не было лучше той учительницы.

— А еще у нас на стене висела карта, — рассказывал Осип. — Я три года на нее смотрел и все мечтал поехать в город Изюм. Нам отец раз в год привозил с Ярмарки фунт белого хлеба с изюмом — я думал, его делают в тех краях.

В двенадцать лет Любочка играла в куклы, ездила в Кисловодск и писала нескладные стихи о любви к Климу. А Осип в том же возрасте клепал раскаленные гайки на Сормовском заводе — по десять часов в день. Мастер таскал его за уши и бил кулаком в лицо; один раз так толкнул, что Осип с размаху ударился о край железной тачки: через всю его мускулистую спину тянулся рваный шрам.

Если маленькая Люба видела, как возчики бьют своих кляч, она поднимала визг на всю улицу:

— Ne battez pas votre cheval! Je dirai à papa! — Не бейте вашу лошадь! Я скажу папе!

Отец подходил к возчику, давал ему гривеник, и истязание прекращалось. За Осипа не вступался никто. Когда он лежал на стружках под верстаком, весь трясущийся от лихорадки, мастер тыкал его носком сапога:

— Ну что, когда подохнешь?

Любочку с детства отгораживали от этого страшного раскаленного мира; она презирала и боялась его, как нормальный человек презирает и боится опасных сумасшедших. В какой момент рухнули столь тщательно выстраиваемые преграды? Как это вообще оказалось возможным?

Наверное все началось с того, что Любочка ненароком раскрыла тайну мадемуазель Эммы. Хрупкая и изысканная, словно статуэтка времен Людовика XV, она страдала от бессоницы. По ночам она пила чай с бисквитами и сыром; из угла появлялась мышка, забиралась на стол и ела прямо из рук гувернантки — неслыханное нарушение порядка! Но сквозь дверную щель Любочка видела не только это. К мадемуазель приходил Данила-истопник, огромный лохматый мужик в валенках и пропахшей смолой чуйке. Он приносил ей леденцы на палочке, моток шерсти для вязания или фунт ее любимого кофе. Дрожа от страха быть пойманной, Любочка слушала их полурусские-полуфранцузские разговоры. Ее смешило то, что они говорили громче, когда не понимали друг друга, и в особо запутанных случаях жестикулировали, как глухонемые.

Они обсуждали полную ерунду: что подавали на ужин у соседей и кого из прислуги наняли, а кого выгнали. Бесконечные безобидные сплетенки, которые превращались в ритуал, полный скрытых намеков, восторга и ожиданий. Любочка не понимала, как мадемуазель Эмма, обожающая поэзию Верлена[24], тонко чувствующая, нетерпимая к любым проявлениям пошлости, могла полюбить косматого Данилу. Но это была любовь: смущенная, сдержанная, с быстрыми взглядами и обмирающим сердцем. Если Данила не приходил, мадемуазель Эмма целый день была сама не своя: жаловалась на мигрень, совала Любочке книги: «Почитай, детка, что-нибудь», сердилась на всех, даже на путавшегося под ногами кота.

Однажды Любочка с насмешкой отозвалась об однокласснице:

— Таня никогда не знает урока. Оставила, раззява, учебники в трамвае, а новых не купить — ее родители в разводе, и у мамаши нет денег.

Мадемуазель Эмма сказала, что снобизм — это неотъемлемая часть жизни богатых: снизойдешь до простых людей, и выяснится, что ты ничуть не лучше. Как такое допустить? Но если отгораживаться ото всех снобизмом, то так и проведешь жизнь не в большом красочном мире, а в непроницаемом золотом ящике.

И Саблин, и отец, и все Любочкины прежние друзья считали себя высшим обществом — как куры из «Гадкого утенка». Им бесполезно было доказывать, что Осип — это не картонная фигура злодея, олицетворяющая собой все несчастья и пороки. Они заранее не могли простить Любочке предательства.

— Я думал, что ты любишь Варфоломея, — с досадой сказал Антон Эмильевич, узнав о романе дочери.