Мариана - Моника Диккенс Страница 2

по полу, Мэри в задумчивости вернулась к очагу и, перешагнув через Бинго, снова уселась в кресло. Откинулась на спинку, убрала со лба волосы, нахмурилась, прикусила зубами палец, вытянула ноги. В общем-то, ничего страшного, письмо от него едва ли придет так быстро после предыдущего, но все равно ей было досадно. Завтра она пройдет к перекрестку, доедет на местном автобусе до деревни и позвонит оттуда в Лондон. И это будет вполне нормально, потому что сегодня она все равно ничего не может сделать. Она со вздохом расслабилась и снова взялась за книжку. Значит, завтра она так и поступит. Только хорошо бы погода хоть немного наладилась.

Когда сине-белая тарелка негромко пробила девять раз, Мэри машинально протянула руку и включила приемник. Он тут же зашипел и затрещал. «Мне надо как-нибудь убрать этот треск», – подумала она, в первые мгновения не вслушиваясь в голос диктора. Но потом…

«Адмиралтейство с прискорбием сообщает, что сегодня утром подорвался на мине и затонул британский эсминец „Фантом“. Два торговых судна, ответившие на сигнал S.O.S., подняли на борт нескольких моряков, но, вероятно, трое из семи офицеров и двадцать матросов погибли. Их ближайшие родственники уже проинформированы. „Фантом“, спущенный на воду в 1927 году, был эскадренным миноносцем класса „Х“ водоизмещением 1300 тонн…»

Мэри выключила радио. Слова затихли, и ничто уже не напоминало о том, что они были произнесены. Она по-прежнему сидела в желтом световом пятне лампы, а на подлокотнике кресла балансировала недопитая чашка кофе. По-прежнему горел огонь, оранжевые и желтые язычки с шипением плясали на кусках угля, по-прежнему лежал в своей корзине Бинго, вытянув короткие ноги, дергал ими, словно мчался галопом, по-прежнему тикали сине-белые часы. Ничего не изменилось, но все же ничто не было прежним. Даже буря за стенами, казалось, притихла, а комната затаила дух и ждала, хотела узнать, как Мэри воспримет печальное известие. А она сидела в кресле и, пока по ее коже полз холодок осознания случившегося, говорила, говорила себе, все менее и менее убежденно: «Неправда, это неправда».

Ближайшие родственники проинформированы. Так что, возможно, на коврике у двери что-то лежит, но не белый конверт – а желтый, и ей придется ждать до утра, чтобы узнать об этом. Почему-то ей некстати подумалось: «Ну теперь у мамы будет повод упрекнуть меня – мол, она же уговаривала меня не уезжать. Да, зря я приехала сюда».

Странно, но ей совсем не хотелось плакать. Она была совершенно спокойна, вот только в груди стучал тяжкий молот. Она представляла, как он грохочет под тонким шелком ее халата.

– Бинго, – проговорила она, – Бинго, случилось ужасное. – Маленький пес выпрыгнул из корзины, встряхнулся, зевнул, потянулся и засеменил следом за ней к двери. Порыв ветра и дождь хлестнули ей в лицо, когда она распахнула дверь и вгляделась в бушующую черноту. Дрожа от холода, она обреченно захлопнула дверь, отказавшись от импульсивной идеи дойти до деревни и постучаться к кому-нибудь, у кого есть в доме телефон, – позвонить Анджеле, в Адмиралтейство, хоть кому. Нет, не получится. В такую непогоду она не дойдет до деревни, ведь до нее больше восьми километров. Даже не найдет дорогу до нее. А если и доберется, то ей нужно будет постучаться в незнакомый дом, что-то объяснять чужим людям, звонить в их присутствии…

Стук черепицы, упавшей во двор с крыши кухни, усилил ее отчаяние. Буря безумно сильная. Придется ждать. Ждать – и стараться не думать. Она вернулась к очагу. Пожалуй, если она снова сядет и возьмет в руки книжку, все снова наладится. Время отползет назад, и она обнаружит, что ничего не произошло.

Но ведь такое не могло с ней случиться – с кем угодно могло, но только не с ней. Трагедии случаются с другими людьми, не с тобой. Четыре офицера были спасены, и, конечно, он был одним из них. «Мне везет, мне всегда везло». Разве он не говорил об этом в казино в Каннах в ту чудесную ночь – неужели это было в мае, совсем недавно? А теперь кажется, что совсем в другой жизни.

«Ох, любовь моя, мы с тобой больше не поедем за море в страны вечного лета».

Не думать, это единственный выход. Она отнесла чашку с кофе в маленькую кухню с каменным полом, зажгла другую лампу, принесла стоявший у огня чайник и помыла посуду. На кухне было холодно, и она пошла за пальто, чтобы надеть его поверх халата. В шкафу, кроме ее пальто из верблюжьей шерсти, были огромные резиновые сапоги, старая, видавшая виды яхтенная кепка и потерявшие форму серые фланелевые брюки в масляных пятнах. Быстрым, испуганным движением она закрыла дверцу и вернулась на кухню, стараясь занять свой мозг чем-то другим и конкретным, например размышлениями – когда ей выйти утром из дома, чтобы сесть на ранний автобус, и кому надо позвонить.

Закончив с уборкой посуды, она не стала больше сидеть у огня, а решила подняться в комнатку с неровным полом и желтыми ситцевыми занавесками, лечь в постель, где ей будет тепло, мягко и темно, и ждать утра.

– Пойдем, Бинго. – Она наклонила корзинку и вытряхнула из нее маленького керн-терьера, сонного и недовольного. – Пойдем, сегодня тебе можно спать у меня.

Она наполнила бутылку горячей водой, почистила зубы и причесалась – совсем как обычно – погасила лампы и забралась между пахнувшими чистотой простынями, чувствуя себя очень маленькой. Она лежала на спине под низким потолком, ощущая теплую тяжесть собаки на ногах, глядя в темноту широко раскрытыми глазами, борясь с мыслью, которую гнала от себя с той самой минуты, когда торжественно-печальный голос из радиоприемника разрушил ее налаженную жизнь. С мыслью о том, что, возможно, больше никогда, больше никогда…

Нет, она не должна позволять себе думать об этом, думать о будущем. Прошлое, надежное прошлое – вот за что надо держаться. Безопасней глядеть назад, а не вперед. Пока она лежала и ждала, глядя на неясные очертания занавески, трепетавшей у приоткрытого окна, слушая ветер, дождь и лай собаки за болотами, она думала о вещах, которые ушли в прошлое, о годах, которые вели к этому вечеру – к кризису ее жизни. Обо всех тривиальных, мимолетных, восхитительных, обыденных вещах, которые происходили, создавая эту молодую женщину, что лежала теперь в пахнувшей чистым бельем темноте и ждала рассвета, чтобы узнать, жив ее муж или погиб.

Глава вторая

Запах чистых простыней напомнил Мэри о детстве. Тогда он был связан в ее сознании с Чарбери.