Мариана - Моника Диккенс Страница 3

Он был первым, что она замечала, войдя в Чарбери-Хаус, и уж за ним следовало неуловимое попурри из других запахов в доме – роз, древесного дыма, мастики для пола, свежего хлеба и старого льняного полотна с лавандовой отдушкой. Она замечала это лишь по приезде из Лондона. Через какое-то время все запахи делались такой же частью ее здешней жизни, как и порванная юбка, царапины на коленках и пробуждение по воскресеньям под шорох метлы садовника, подметавшего дорогу к дому.

Иногда в лондонской жизни, в школе или в квартире возле выставочного центра «Олимпия», где она жила с матерью и дядей Джеффри, она улавливала дуновение чего-то такого, что вызывало в ее воображении запах Чарбери, и тогда вся ее юная душа до боли наполнялась ностальгией, а глаза застили слезы тоски по каникулам и серому елизаветинскому особняку в графстве Сомерсет – скромному, без намека на помпезность, самого подходящего для жизни размера.

Мэри все нравилось в Чарбери, без всяких вопросов, все было идеальным. Даже ее ужасные кузены и кузины казались сносными, потому что они тоже были частью дома. Она ощущала его шарм, была зачарована им и спустя годы испытала шок и удивление с ноткой сочувствия, когда узнала, что взрослые не замечали тот восхитительный рай, так легко доступный детям.

– Там все было ужасно, – сказала ей мать, – бесконечные семейные ссоры. Кто-то всегда был уязвлен, задет и создавал невыносимую атмосферу. Тогда остальным приходилось ходить на цыпочках, бесконечно извиняться, говорить: «Нет-нет, это я во всем виновата».

– Что за нелепая трата времени, – недоверчиво возразила Мэри. – А я в детстве никогда и не замечала, что вы ссорились. Но ведь не все же время так было, правда?

– О нет, конечно нет. Было и много приятного. Нет-нет, место было божественное. Но вообще-то, знаешь, как это бывает? Там всегда кто-то намеревался составить за завтраком план на день, а кто-то другой хотел делать все спонтанно, без плана, и чтобы все остальные делали это вместе с ним, и когда мы все наконец приходили к согласию и решали, чем заняться, наступало время ланча, и мы уже ничего не успевали. Вам, детям, везло. Вы ничего не знали о том, что прислуга часто увольнялась, потому что им некуда было пойти в свои свободные полдня, а тетя Мавис обнаружила, что в доме неисправная канализация, и подняла панику, решив, что теперь над всеми нависла угроза тифа. А дядя Лайонел всегда жаловался, что охота плохая, мало дичи, и говорил твоему деду, что егерь – браконьер, – и я даже слышала, как он говорил, что обрадовался, когда дед избавился от этого поместья!

Мэри слышала все это потом, после продажи Чарбери, но все равно ничто из сказанного не могло испортить идеальные воспоминания, много лет жившие в ее памяти, – чудесные, возвысившиеся почти до легенды, потому что это было время, которое уже не вернуть.

Чарбери-Хаус принадлежал деду с бабкой Мэри, а их второй сын, Джордж Шеннон, был ее отцом. Она не помнила его, потому что он был убит в 1916 году в рукопашном сражении на севере Франции в Тьепвале, когда ей был всего год. На фотографии, которую мать повесила над ее кроватью, был запечатлен очень молодой военный с круглым лицом и светлыми кудрями. Он улыбался дочке, и глаза его улыбались тоже. Мэри подумала, что это лицо было создано для улыбки, и вечером сказала об этом матери, когда та пришла поправить ей одеяло и пожелать спокойной ночи. Миссис Шеннон погасила свет и стремительно вышла из детской, словно на что-то рассердилась. Она никогда не говорила с Мэри о ее отце, но девочка внимательно изучала фотографию, встав коленками на подушку, чтобы лучше рассмотреть, потому что ей было интересно иметь отца, который умер. Ничего печального она в этом не видела, пока не поступила в частную школу на Кромвел-роуд. Директриса мисс Карсон спросила у нее про отца, и, когда Мэри с гордостью сообщила, что он убит на войне, мисс Карсон тихонько охнула и отвела ее в свой кабинет, где было столько пальм, папоротников и бамбуковой мебели, что посетитель с трудом мог дышать. Там мисс Карсон посадила Мэри на колени, погладила по голове и сказала, что жить без папы очень-очень грустно, но она должна быть хорошей девочкой и не плакать по нему, потому что ее отец – герой, он принес наивысшую жертву. После таких слов Мэри захлестнула волна отчаяния, и она горько зарыдала на скромной груди мисс Карсон, от которой пахло хлебом с маслом. С тех пор Мэри с трудом могла смотреть на отцовскую фотографию – та присоединилась к длинному ряду вещей, заставлявших ее плакать, а непонятные слова «наивысшая жертва» казались ей самыми печальными на свете. Матери она никогда не называла причину своих слез, а делала вид, что плачет по другой причине, например что увидела в «Питере Пэне» картинку, где Венди лежит на земле со стрелой в груди, или что ей не позволили смотреть, как бреется дядя Джеффри.

Джеффри Пейн, старший брат миссис Шеннон, поселился в квартире сестры да так и остался там жить, когда вернулся из Оккупационной армии. Он пытался связать оборванные нити своей непрочной сценической карьеры. В начале двадцатых невероятным успехом пользовались роли простаков, и дядя Джеффри специализировался на них – главным образом благодаря своей внешности. Его лицо, скошенное на лбу и подбородке, напоминало яйцо, на котором торчали нос и передние зубы, подчеркивая ущербность нижней челюсти. Дядя вечно начинал отращивать усы песочного цвета и снова сбривал, не давая им шанса выйти из стадии эмбриона. На сцене, а часто и в обычной жизни он носил монокль то в правом, то в левом глазу, а еще галстук-бабочку, воротничок-стойку и костюмы, привлекавшие внимание рисунком ткани, а отнюдь не безупречным кроем. Он был приветливым на пассивный лад и вполне искренним, когда открыто выражал желание приносить в дом больше денег, чтобы его сестре не нужно было работать.

– Я не перестану работать, даже если ты будешь получать пять сотен в неделю, – возражала на это миссис Шеннон. – Мне нравится ходить на работу. Иначе что мне тогда делать целый день? – И она смеялась и щелкала пальцами, требуя, чтобы он бросил ей сигарету.

После гибели мужа миссис Шеннон отказалась от финансовой поддержки со стороны его родителей, владельцев знаменитого ресторана «Шеннонс» на Трафальгарской площади, поблагодарив их за любезное предложение. Она хотела сама зарабатывать на жизнь для себя и дочки и ни от кого не зависеть. Ее собственные