«Прощайте, мадам Корф». Из истории тайной дипломатии времен Французской революции - Пётр Владимирович Стегний Страница 3

ними различных подходах к отношениям с Национальным собранием, о роли ближнего круга французского монарха (барон Бретейль, граф де Сент-При), внешних сил (Леопольд II, графы Прованский и Артуа, шведский король Густав III) в планировании и осуществлении побега. Излагая факты бегства королевской семьи в Варенн, детали подготовки и осуществления этого рискованного мероприятия, он не высказывает каких-то принципиально новых оценок, но как бы синтезирует огромную работу, выполненную предшествующими исследователями, подкрепляя их выводы новыми документальными находками.

* * *

Вопрос об отношении российской императрицы Екатерины II к Французской революции давно привлекает внимание французских и русских историков. По преобладающему мнению, при всей известной предвзятости императрицы по отношению к Национальному собранию («сборищу адвокатов и башмачников»), непонимании глубинных причин и недооценке глобальных следствий революции Екатерина II вполне реалистично представляла себе расстановку сил при дворе Людовика XVI и в его ближайшем окружении, внимательно следила за деятельностью эмиграции, которой после Варенна оказала щедрую помощь.

Степень информированности императрицы не в последнюю очередь объяснялась тем, что к лету 1789 г. она обладала в Европе не только развитой сетью дипломатических представительств, но и целым сонмом корреспондентов, конфидентов и прочих агентов столь характерной для XVIII века тайной дипломатии. Дипломаты Екатерины переиграли печально знаменитый «Секрет короля» времен Людовика XV, достойно соперничали с «параллельной дипломатией» Фридриха II и «братцев Ги и Гю» – прусского короля Фридриха-Вильгельма II, преемника своего великого дяди, и шведского короля Густава III.

Документы тайной дипломатии, отражающие, как правило, самую суть политики европейских кабинетов, крайне редко оседают в государственных архивах («Секрет короля» – редчайшее, если не единственное исключение). Секретные поручения, исполнявшиеся по неофициальным каналам, передавались, как правило, из уст в уста, отчеты и записочки симпатическими чернилами аккуратно сжигались – иногда сразу, чаще задним числом (в России к этому особую склонность имели сын и внук Екатерины Павел I и Николай I).

В силу этого анализ истории европейской и российской дипломатии XVIII века, выявление ее тайных пружин обретают убедительность и силу, когда они подкреплены соответствующей документальной базой. Однако новые документы, особенно относящиеся к деятельности тайной дипломатии, выявляются в архивах, частных и государственных, достаточно редко. В этом смысле обнаружение в 2003 г. в Архиве внешней политики МИД России документальной коллекции, относящейся к связям петербургского кабинета с французской монархической эмиграцией, дает возможность углубленно, во многом по-новому взглянуть на этот, казалось бы, всесторонне изученный вопрос.

Речь идет о впервые вводимой в научный оборот подборке писем и дипломатических документов за период с 1790 по 1804 г., включенных отдельным разделом «Эмиграция» в фонд «Сношения России с Францией» Архива внешней политики Российской империи МИД РФ[36]. Подборка содержит 631 документ, из них 490 относятся к екатерининскому царствованию, 141 – к павловскому. Подборка описана и, очевидно, сформирована чиновником Московского главного архива МИД Александром Яковлевичем Поляковым в 1909–1910 гг. На этапе формирования архивов МИД СССР в 1940-е годы она, как это иногда бывает, оказалась на «линии раздела» с основным фондом, хранящимся в ГАРФ и РГАДА, и поэтому не попала в «Путеводитель по АВПРИ», изданный в начале 1990-х годов.

Важность подборки А. Я. Полякова состоит прежде всего в том, что дает целостную картину связей екатерининской и павловской дипломатии с Людовиком XVI и его братьями – графом Артуа, находившимся в эмиграции в Италии и Германии с 1789 г., и графом Прованским, бежавшим из Франции в июне 1791 г. (впоследствии королем Людовиком XVIII). Она включает, в частности, ранее не публиковавшиеся копии и подлинники писем принцев, черновики и копии ответных писем Екатерины. Имеются копии донесений императрице по французским делам принца Ш. Нассау-Зигена, выполнявшего ее дипломатические поручения, записки графа В. Эстергази, представлявшего принцев в Петербурге, обширная подборка обращений к Екатерине II видных деятелей эмиграции: барона Бретейля, Калонна, маркиза Бомбеля, принца Конде и целого ряда других. Только часть этих документов была ранее опубликована, например, М. Фёйе де Коншем и С. Лезюром (о чем, как правило, имеются соответствующие пометы).

Существенно, что документы, относящиеся к бурному 1791 г., показывают: в Петербурге располагали обширной информацией об усилиях Артуа-Калонна, Марии-Антуанетты и Бретейля по освобождению «узников Тюильри», о непростых поворотах в отношениях короля с Национальным собранием, его братьями, Веной, Берлином, Мадридом и Лондоном. Ряд документов, в частности извлечения из письма графа Прованского графу Артуа из Парижа от 12 июня 1791 г., резолюции Екатерины на донесениях Н. П. Румянцева, письмах Бретейля, записках В. Эстергази, помогают точнее оценить многие важные обстоятельства, предшествовавшие бегству в Варенн, разобраться в сложнейшей паутине интриг, сопровождавших падение французской монархии.

Подборка А. Я. Полякова раскрывает потаенное, осуществлявшееся параллельно с работой официальных представителей России в Париже, Вене, Лондоне взаимодействие Екатерины II с деятелями Кобленца, вскрывает – на основании документов, полученных агентами Петербурга, – картину весьма непростых взаимоотношений между Тюильри и Кобленцем, различными группировками эмиграции. Это существенно расширяет диапазон оценок тех мотивов, которыми руководствовалась российская императрица при формировании и реализации своей политики в отношении французских Бурбонов.

* * *

Теперь о главном.

При высоком уровне исследованности вопроса для того, чтобы решиться предложить еще одно прочтение «вареннской загадки» – знакового эпизода не только французской, но и европейской истории, надо иметь серьезные основания. Конечно, вводимые в оборот документы российских архивов, причем не только из подборки А. Я. Полякова, важны сами по себе.

Но дело не только в этом.

Взглянуть на драму Варенна современному русскому историку позволяет – и даже дает право – собственный опыт последних десятилетий. Перестроечные и постперестроечные годы обнажили такие пласты глубинных конфликтов, ярких характеров, прерванных и обретенных традиций, безвозвратных потерь и неожиданных откровений, что это не могло не обострить наше историческое зрение.

Как следствие, с юности вошедшие в нашу плоть и кровь коллизии и персонажи Французской революции словно обрели новую жизнь, накладываясь на реалии и непростые будни молодой российской демократии. Ассоциативный ряд пугает повторяемостью лиц и ситуаций: Ельцин на броневике у Белого дома походил то на Лафайета во время клятвы в Зале для игры в мяч, то на Свободу на баррикадах с полотна Делакруа; Хасбулатов и Руцкой складывали, дополняя друг друга, образ Филиппа Эгалите, бывшего герцога Орлеанского; клон трибуна Мирабо, которого Екатерина II – и не только она – называла демагогом, получился у нас емким: от Горбачева на XXVI съезде КПСС через Собчака времен Межрегиональной группы до Жириновского, хотя Владимир Вольфович, естественно, – более броская фигура.

Фабулы революционных событий тоже перекликаются, как сюжеты телесериалов, но с некоторыми нарушениями последовательности. Так, наш ГКЧП августа 1991 г. вполне ложится на «министерство ста часов», предварившее революцию 1789 г., но вот взятие Бастилии, да и не совсем Бастилии, а Белого дома, случилось с двухлетним опозданием, напомнив уже скорее октябрьские дни в Версале. Период Директории – в олигархическом смысле, – начавшийся в России сразу же