Мариана - Моника Диккенс Страница 4

родители не могли ей помогать. Когда Мэри исполнилось восемь лет, миссис Шеннон нашла свою надежную нишу в некогда процветавшем, но переживающем кризис магазине одежды, но потом в отчаянии покинула его ради ненадежной работы в большом колледже домоводства в Южном Кенсингтоне – там она стала вести уроки кройки и шитья. Мэри узнала об этом позже. В те дни она принимала факт, что ее мать «пошла на работу», так же, как сама ходила в школу, и крайне удивилась, когда впервые обнаружила, что матери ее одноклассниц не уходят по утрам из дома и не возвращаются вечером. Зато во время каникул миссис Шеннон была свободна почти всегда, и они проводили их в Чарбери вместе с остальным семейством Шеннон.

Вот они, мать и дочь, проталкиваются в четверг накануне Пасхи сквозь безумные толпы на вокзале Паддингтон. До отправления поезда в десять тридцать до Тонтона оставалось три минуты. На первый взгляд, они были похожи – обе маленькие, темноволосые и бледные, но лишь на первый взгляд, а в действительности они были разные. Мэри в свои одиннадцать лет была как креветка, лишенная естественной окраски, и окружающие с торжеством отмечали, что она хрупкая и нежная. Улыбаясь, она, с ее узким подбородком и маленькими заостренными ушками, не скрытыми под волосами, походила на гнома. Волосы были заправлены за уши и скреплены заколкой на затылке, откуда аккуратно падали на спину. У них был неуловимый каштановый оттенок. Волосы миссис Шеннон были почти иссиня-черными, а глаза гораздо темнее, чем у Мэри, маленькие и круглые, словно кнопки электроприбора. Ее голова и лицо казались непропорционально маленькими, почти как у ребенка, но нежная линия челюсти была квадратной, а прямая нижняя губа повторяла линию подбородка, тогда как у Мэри был острый подбородок, а большой рот не повторял ни один из контуров лица. «Тебе надо вырасти такой же большой, как твой рот», – любил повторять дедушка.

Они пробились на платформу и теперь почти бежали вдоль поезда, где носильщики уже захлопывали двери, а пассажиры высовывались из окон и махали на прощанье провожающим.

– Сюда, давай сюда, – повторяла Мэри, ожидая, что поезд вот-вот тронется, и тянула мать за руку, когда они пробегали мимо полупустого вагона третьего класса. Она видела кондуктора, стоявшего возле багажного вагона со свистком возле рта. Но миссис Шеннон всегда была убеждена, что найдет впереди что-то получше. Если она шла на пикник, то всегда видела «идеальное местечко» за пределами территории, где устроились все остальные. Наконец, к облегчению Мэри, они поравнялись с кондуктором, и он сказал: «Леди, заходите в вагон, если собираетесь куда-то ехать», – и поднял руку с флажком. В итоге им пришлось прыгнуть в ближайший вагон, полный сердито глядевших на них пассажиров. В этом поезде не было сквозного прохода, и людям пришлось подвинуться и освободить для них место.

Миссис Шеннон тут же заявила, что Мэри стошнит, если она не сядет у окна, воткнула ее на угловое место и торжествующе улыбнулась ей, когда сама села в середине противоположной скамьи. Мэри сдержанно улыбнулась в ответ. Хотя для нее было мучением не глядеть в окно, она не могла одобрить тактику матери – так бессовестно вести себя, чтобы добиться желаемого. Мэри, будучи робкой, видела все по-своему. Ее заботило не то, что люди подумают о ее матери, а то, что они подумают в связи с этим о ней самой.

В купе, кроме них, было еще пять человек – три самые обычные женщины, кажется, случайно оказавшиеся тут вместе, некрасивый молодой мужчина, очевидно, сопровождавший одну из них, потому что он лишь что-то буркнул, когда миссис Шеннон заговорила с ним, и в углу напротив Мэри добродушный пожилой толстяк с пышными седыми усами – он вполне мог наряжаться для внуков рождественским дедом. Вскоре попутчики погрузились в апатию, которую навевает поездка, но миссис Шеннон обладала способностью расшевелить самую сонную атмосферу. Даже если она сидела тихо, что бывало далеко не всегда, у нее был напряженный вид, сопровождавший ее, куда бы она ни направлялась, словно она переключалась на верхний энергетический регистр. И теперь, не успели они проехать Илинг, как она устремила взгляд на окно, где уже оседал пар, и Мэри почти видела, как в ее мозгу зашевелились мысли.

– Вы позволите? – Она встала и перешагнула через ноги пожилого джентльмена, чтобы подойти к окну. – Я приоткрою лишь на пару сантиметров – тут ужасно душно, правда? – Она обвела попутчиков вопросительным взглядом, но те никак не отозвались. Все хотели одного – чтобы им позволили спокойно читать газеты. Мэри отодвинула ноги, давая матери пройти, и продолжила глядеть в окно, подперев рукой подбородок.

– Ой, господи, вы можете мне помочь? Кажется, что-то заело. – Пожилой джентльмен приготовился изобразить легкое раздражение, но миссис Шеннон одарила его такой ослепительной улыбкой, что он сразу помолодел на двадцать лет и галантно приступил к делу. Он долго пыхтел у окна и наконец со стуком опустил его донизу. Они с миссис Шеннон сели на свои места, довольные друг другом, и начали беседу. Молодой некрасивый мужчина, не отрывая глаз от газеты, сделал вид, что поднимает воротник из-за холода, а его супруга демонстративно вздрогнула и закуталась в шарф. Крупная черная клякса влетела в окно и села Мэри на нос. Уголком глаза девочка видела огромное темное пятно, покосилась на него, а потом продолжила смотреть на мелькавшие мимо окна пейзажи.

– Пожалуй, окно открыто слишком широко, – заявила миссис Шеннон, вставая. Она снова вступила в поединок с оконной рамой, демонстрируя хрупкое бессилие, которое снова подняло на ноги пожилого джентльмена, и, когда они установили окно в удовлетворительную позицию, поезд с ревом промчался через станцию Слоу с лихой беспечностью экспресса. Пассажирка в вязаной крючком шапочке, сидевшая рядом с миссис Шеннон, мудро предложила ей парочку журналов, и на некоторое время все перевели дух.

Мэри почти не обращала внимания на возникшую суету. Она привыкла к беспокойному поведению матери и сосредоточенно глядела в окно, внутренне радуясь, что теперь уже ничего, кроме крушения поезда, – тут она поскорее дотронулась до деревянной панели – не помешает ей приехать в Чарбери. Она чуть не плакала, когда вспоминала ужасные прошлые каникулы, когда она заболела за неделю до конца учебы. Она отчаянно держала это в тайне – с температурой под сорок, со слезящимися глазами и головой, казавшейся в шесть раз больше обычного, – пока наконец не потеряла сознание на уроке географии. Но всю свою славу среди одноклассниц после обморока и того, что ее, завернутую в одеяло, увезли домой