Пророк. Слово победное, радостное - Евгений Евграфович Курлов

Евгений Евграфович Курлов

Пророк.

Слово победное, радостное

ПЕРВЫЙ ПОЛЕТ

1.

И со всем этим я должен расстаться, говорю я, глядя на поля, на лес — на всю роскошь окружающей меня деревенской природы. Выдержу ли разлуку?

Сердце отвечает: да, выдержишь.

Увижу ли опять милый родной край?

Что отвечает сердце? — Сердце! Скорее!

Но сердце молчит. Только гулко звучат в груди его неровные, порывистые удары. И я ничего не знаю. Передо мною черные пятна, передо мной полная неизвестность.

Я обращаюсь к себе: — ты, суровый и убежденный человек, который никогда ничем не увлекался, ни к чему подолгу не привязывался. Ты, доставивший себе целью жизни общее благо своих братьев — людей; ради нее отказавшийся от всех низменных человеческих стремлений — наживы, роскоши, власти. Ты ли это? Тебя ли узнаю я в слабом ребенке, плачущем жалобными слезами, когда его отрывают от матери?

И с болью в душе отвечаю я себе: — да, это я. Любовь к родному краю слишком сильна во мне. Передо мною бледные тени, передо мною полная неизвестность.

Что встретит меня в далеком душном городе, где все мне чуждо, все отвратительно?

Но высшая воля движет мною. Сильная, непреклонная — она ведет меня по незнакомому еще мне пути любви и самоотвержения. И, кроткий, послушный, я иду...

Я иду ночью, темной и безлунной, по узкой и неровной тропинке. С трудом ступают мои усталые ноги. Я натыкаюсь на камни, падаю на твердую землю, вязну в болоте.

Но высшая воля, руководящая мною, спасает меня от всех грозящих мне опасностей, потому что цель ее — видеть меня своим апостолом.

Лес вокруг меня — дремучий, непроходимый. Справа и слева лес.

Злые лешие перекликаются в темноте между собою.

Ведьмы хохочут притаившись за деревьями.

А я иду и иду...

Будет ли конец этому лесу?

2.

Ночь. Беспросветная ночь!

Я не могу больше. Мне тяжело. Я слабею.

Сон смежает мои усталые веки.

Серый, высохший мох, усеянный колючими еловыми иглами, служит мне ложем. Камень — подушкой.

Мне снится далекая родина. Снится наш старый уютный домик, окруженный пирамидальными тополями, к протяжному шуму которых я прислушивался всегда с такой любовью.

Мать снится мне. Старая, глухая мать — жалкая и беспомощная, с ласковым морщинистым лицом. Слышится ее горький вопль — мучительный, раздирающий крик прощания, когда, перед моим уходом, она в последний раз поцеловала меня.

Как умоляла она меня не оставлять ее! Какими слезами обливалась несчастная женщина!

И я уже склонялся на ее просьбы. Я готов был остаться...

Но высшая воля неудержимо звала меня за собой. Она не знала жалости и пощады. Она окутала мое размягченное сердце ледяной корой. И, во имя фантастической мировой любви, я отверг реальную, хотя и личную любовь матери.

Я назвал ее любовь чувством самки к своему детенышу, а ее бессильный страх — больной и слабой старухи, брошенной на произвол судьбы родным сыном, — эгоизмом.

И она не прокляла меня. Она со слезами поцеловала и благословила меня священным знаменем, в которое искренно верила...

3.

Во сне передо мною вставала действительность.

Из далекого тумана все яснее и яснее выступал чарующий образ любимой девушки. Темные кудри падали на ее круглые девственные плечи. Милое лицо сияло красотой и любовью.

Она любила меня.

Чудная, дорогая, бесконечно прекрасная — она любила меня всею силой первой молодой любви, до обожания, до самозабвения.

Какие ночи проводили мы с ней, в нашем маленьком саду, под развесистой, обмазанной известью, яблоней, светившейся своей белизной в черном сумраке южной ночи!

Елена... Лена... Какими ласками ты меня осыпала! Какими жгучими поцелуями! Как были хороши твои страстные, подернутые блестящей дымкой глаза! Как чудно пахло твое свежее молодое тело!

Я видел счастие.

Но, в самую светлую минуту наслаждения, это счастие показалось мне постыдным, не достойным избранника.

Мы не имели права наслаждаться любовью, когда под гнетом человеческой ненависти, кругом нас, в каждом поселке, в каждом городе задыхались и гибли тысячи нам подобных...

Я звал ее с собой на путь отречения и братской любви, но она не понимала меня. Сначала она думала, что я шучу, а потом, когда убедилась, что моя речь была искренна и дело шло рука об руку со словом, она залилась горькими, неутешными слезами.

Она плакала над своим обманутым чувством, над погибшей невинностью, над девичьим позором, которому предавала особенно большое значение. Она плакала над моим безумием!..

И во сне, точно тогда, на яву, звучали в ушах моих ее отчаянные рыдания; я слышал бесцельные мольбы, видел перед собою скорбное, заплаканное и все же прекрасное лицо девушки.

И, как тогда, боль, глухая, страшная боль, сжала мое сердце. Холодный пот выступил у меня на висках и... я проснулся.

4.

Вечернее солнце ласково глядело на меня сквозь густую стену дремучего леса.

Милое, золотое солнце! Как давно не видал я твоих мягких, приветливых лучей! Весь свой трудный путь я совершил в темноте.

И я набожно поклонился золотому солнцу.

Легче и веселее мне стало идти дальше.

Вокруг меня цвела весна — тихая, томная, ароматная. Ароматная, не смотря на то, что еще ни один цветок не украсил едва зеленеющую молодую травку.

Весна только что началась. Ароматом прелой земли, ароматом свежих сосновых почек был наполнен воздух.

Птицы замолчали. Только кукушка бодрым и веселым голосом повторяла еще свое бесконечное ку-ку, да дятел неутомимо стучал носом в твердое дерево, и стук этот гулким эхом разносился по лесу.

Дорогие, бесценные звуки! Вы напомнили мне далекую родину, где теперь тоже весна, теплая и благоухающая, те же птицы, та же красота.

Родина! Родина!

Но мне надо идти. И я иду — неутомимый пилигрим своего бога. Лес начал редеть. Между деревьями мелькнуло зеленое поле. Молодые озими пшеницы уже приняли свой отличительный яркий оттенок, и зелень их казалась особенно чистой и свежей.

Я с радостью вышел из леса. В поле дышалось свободнее. Широкий простор манил своей безграничностью.

И я шел и шел.

Солнце закатывалось. Из туманной дали стали выступать неопределенные контуры высоких домов, храмов и башен.

Это был город.

5.

Я пришел в город ночью.

В городе царило необычайное оживление. Мужчины и женщины, одетые