Пророк. Слово победное, радостное - Евгений Евграфович Курлов Страница 2

И как бы в ответ на нее — такой же громкий, такой же торжественный, грозный и протяжный, со всех концов города раздался колокольный звон.

Все колокола зазвучали сразу и залили воздух своим медлительным, музыкальным гулом. Точно вопль миллионов человеческих душ вылился в этот гул...

Верный старому дедовскому завету, народ праздновал воскресение своего бога.

Много лет тому назад, этот бог, в образе простого смертного человека, явился на землю. Явился с тем, чтобы открыть людям истину, научить их любви и самоотречению.

Но его проповедь не понравилась ученым фарисеям, видевшим истину только в мертвой букве своего мертвого закона. Они обвинили его в богохульстве, судили и распяли его на кресте.

И так как в минуту безумного убийства он не пожелал сойти с этого креста и показать им все их ничтожество, так как титан не пожелал унизиться доказательством своей силы перед жалкой толпой пигмеев — толпа восторжествовала.

Но недолго продолжалось убогое торжество.

Убитый бог через три дня воскрес, чтобы воскресить истину, и истина эта в виде великого и прекрасного учения обошла весь мир.

Проходили века, сменялись народы, а она осталась — святая, неприкосновенная.

Люди воздвигали своему богу великолепные храмы. Лучшие мастера бессмертной кистью запечатлели его дорогой образ на полотне... Люди чтили его, ему молились.

И теперь, в годовщину великого воскресенья, народ толпами спешил в храм.

В городе было много храмов разнообразной архитектуры, больших и маленьких, богатых и бедных.

На возвышенном месте, на широкой площади, у берега реки возвышалась гранитная масса кафедрального собора. Ее венчали пять золотых куполов, с такими же золотыми, ярко блестящими крестами. Тяжелые железные ворота храма были широко открыты. Густая толпа молящихся наполняла его.

Мне с трудом удалось пройти вперед, где перед большим мраморным распятием, священным символом любви и воли, горели тысячи огней.

Огни были в руках у молящихся, огни были в бронзовых люстрах и канделябрах, огни заливали своим мягким сиянием все внутреннее здание храма.

Как много здесь света! — подумал я.

И, в первый раз после моего долгого тяжелого странствования, на сердце у меня стало весело и легко.

Чувство духовного удовлетворения овладело мною, чувство умиления перед чем то большим и прекрасным, что совершенно непостижимой силой соединяло всех этих стоявших здесь, чуждых друг другу людей в один могучий духовный организм.

И я понял, что не напрасно совершил свой путь, что все трудности его были ничем перед той высокой радостью, которую я теперь испытывал.

А огни горели, сияли ровным, незыблемым светом, яркие и чистые, как сама истина, которую они олицетворяли.

Играл орган. И с его тихой и мелодичной музыкой сливался шумный мотив праздничного гимна, начатый певцами и дружно подхваченный всеми находящимися в храме.

Люди пели своему богу, и я присоединился к их песне и запел вместе с ними, запел их богу, потому что он был и моим богом — богом любви и света, правды и милосердия.

6.

Но не долго я мог оставаться в храме. Высшая сила звала меня дальше. Я должен был начать свой подвиг.

В эту праздничную ночь я открыл сто сорок городских тюрем и освободил несколько десятков тысяч заточенных.

Я открывал тюрьмы без ключей. Тяжелые дверные засовы повиновались моему слову.

По моему слову неслышно распадались цепи, сковывавшие преступников. Загипнотизированная стража безмолвствовала. Несчастные узники вновь получали свою утраченную свободу. Между ними были отчаявшиеся. Я пролил в их сердца луч света и безмятежной радости. Ожесточенных я смягчил кротким словом божественного учения. Грешных я убедил раскаяться.

Опозоренные, запятнанные незнающим жалости обществом люди вышли из тюрьмы чистыми и добрыми гражданами, способными к высоким и честным поступкам.

Я пошел в больницу.

Там ожидали моего прихода. Слух о моем посещении тюрем дошел до больных. Они с надеждой устремили на меня умоляющие взгляды, полные страстной веры. Они допускали возможность чуда.

И чудо совершилось.

Оно не могло не совершиться, потому что вера этих людей была слишком сильна, страдания слишком продолжительны и невыносимы. Нервный подъем достиг своего апогея. Слепые видели, хромые ходили, паралитики вставали со своих постелей и шли на улицу, умалишенным возвращался рассудок.

7.

На следующее утро небольшой домик, где я остановился в квартире одного бедного мастерового, окружила целая толпа народу.

Меня просили выйти на улицу, и, когда я вышел, повели на городскую площадь.

— Там собрались все граждане нашего города, — объявили мне, — тебя хотят видеть, хотят говорить с тобой! Всех поразили дела сегодняшней ночи, все жаждут узнать, кто ты, как твое имя, откуда ты пришел.

Я ничего не ответил.

Городская площадь кишела народом. Люди разных возрастов, от древних старцев до маленьких детей, мужчины и женщины, богатые и нищие, интеллигенты и рабочие все стояли здесь в ожидании меня.

Как только я показался на улице, прилегающей к площади, некоторые из толпы с радостными криками кинулись мне навстречу.

Это были те, которых я освободил от неволи и болезней. Они с восторгом глядели на меня — счастливые и благодарные.

Меня провели на середину городской площади, на большое возвышенное место, чтобы все собравшиеся могли меня видеть.

Не без волнения взошел я на эту трибуну.

Тысячи любопытных глаз были устремлены на меня. У каждого, казалось, был готов сорваться с языка вопрос: кто ты?

Но я не ждал, пока зададут мне этот вопрос. Мой подвиг не был окончен. Я видел — в городе было много богатых, но за то еще больше нищих, нуждающихся в куске хлеба. Мне предстояло уничтожить эту несправедливость, сравнять всех граждан в материальном отношении. И я обратился к ним с речью.

Я убеждал богатых, что стыдно есть роскошные блюда и облекать свое тело в дорогие ткани, когда кругом есть такие-же, как они, люди, которые не имеют не только роскошных блюд, но часто голодают целыми днями, а вместо богатых одежд ходят в лохмотьях.

Я сказал им, что все люди равны, одинаково рождаются, живут и умирают и имеют право одинаково пользоваться благами природы и жизни, и что только грубость нравов, эгоизм и очерствелость сердца человеческого являются причиной вековой несправедливости — различия каст и имущественной обеспеченности. Благодаря этим же недостаткам, развилось между людьми и другое различие — неравенство образования,