СОЛИС - Паола Мендоса

Паола Мендоcа, Эбби Шер

СОЛИС

Посвящение

Посвящается каждому ребёнку, подростку и юноше, который вынужден поднимать из руин тот мир, который мы вам оставляем. Пусть эта книга поможет разжечь внутри вас огонь справедливости.

Матео Али, ты мой огонь и маяк, причина, по которой я сражаюсь.

— Паола

* * *

Посвящается Улле, Мэри и Берду. Каждый из вас научил меня настойчивости, доверию и шансу находить надежду в каждом дне.

— Эбби

Когда тирания — закон, революция — закономерность.

— Педро Альбизу Кампос

Джесс

Автобус кренится и раскачивается. Можно ли вообще называть эту штуку автобусом? В нём нет сидений. Должно быть, кто-то вырвал их и закрасил окна чёрной краской. Всё тело в поту. Стоит густой кислый запах гнилых бананов и мочи. Даже не получается отмахнуться от жужжащих мух, потому что мы так тесно прижаты друг к другу — плечом к плечу, подбородком к глазному яблоку.

Мы.

Как будто я одна из них. Все мы прикованы друг к другу за шею этими шипастыми ошейниками, которые, вероятно, предназначались для собак. Я прижимаюсь лбом к мужской подмышке, но ничего не говорю. Кожа у мужчины скользкая, и, вероятно, тысячелетняя грязь и удобрения въелись в щетинистые пучки его подмышечных волос.

С другой стороны, кто я такая, чтобы судить? Я не смотрелась в зеркало с тех пор, как меня бросили в камеру предварительного заключения почти год назад, но знаю, что моё лицо, должно быть, отвратительно: челюсть распухла и болит, чтобы открываться полностью, левый глаз продолжает сочиться, а кожа головы — лоскутное одеяло из струпьев и проплешин. Волосы вырвали клочьями, когда меня схватили и дёрнули за шею, как автомат с конфетами — щупали, дёргали, тыкали.

По крайней мере, здесь, в автобусе, никто не даёт мне пощёчин, пытаясь сломать. Многие вообще смотрят мимо меня. Те, кто всё же смотрит на меня, с трудом сдерживают злобу — будто сверлят дыры в моём лице, пытаясь расколоть и увидеть, что внутри.

"Что уставились?! — хочется крикнуть мне. — Я худенькая белая девушка из Дезерт-Хиллз! Меня здесь быть не должно!" Но я здесь, с ними, еду неизвестно куда. Единственный белый человек, которого я вижу, — это толстый офицер Сил Депортации, который наблюдает за нами издали. Его сердитое лицо маячит в передней части автомобиля, и время от времени он велит всем заткнуться, хрустит костяшками пальцев или громко зевает. Иногда его веки опускаются, и я слышу, как он храпит и пукает.

В этот момент я также слышу, как все вокруг меня шепчутся на разных языках: на испанском, может быть, на креольском — не знаю. Для меня всё звучит как одинаковая тарабарщина. Да и вообще — о чём тут можно говорить? Делать нечего, деваться некуда. Я даже не отличаю день от ночи и от того, что у нас сейчас в эту секунду. Я не спала и не ела не знаю сколько времени и почти уверена, что каждый здесь хотя бы раз описался.

Иногда я пытаюсь убедить себя, что всё это сон, но тело слишком болит, чтобы в такое поверить. Мне удаётся протянуть руку и дотронуться до струпьев на затылке. Маленькие бугорки и складки кожи напоминают мне тех отвратительных садовых змей, которые раньше выползали на крыльцо нашего дома в Дезерт-Хиллз. Когда мы были маленькими, старший брат Ник любил гоняться за этими тварями, хватать их обеими руками и пихать мне в лицо. Я всегда выкрикивала все ругательства, какие только могла придумать, а Ник размахивал змеями в нескольких дюймах от моего носа, заставляя меня отбиваться от них. Одну он сжал так крепко, что, казалось, у неё вот-вот вылезут глаза. Я выхватила её у него из рук. Кожа змеи была горячей и скользкой. Я чувствовала, как прямо под кожей бурлит её кровь. Помню ощущение, будто прикоснулась к жизни и смерти одновременно.

— Прекрати! — заорала я на Ника.

— Прекрати — что? — поддразнил он.

В конце концов я чуть не раздавила ту змею — так испугалась и разозлилась, что продолжала сжимать её всё крепче и крепче. В итоге у неё глаза вылезли из орбит, а тело сходило с ума. Мозг не сразу догадался передать рукам сигнал просто отпустить её! Но, в конце концов, я отбросила змею и видела, как она ускользает прочь. Я плакала и задыхалась, а Ник ржал надо мной.

— Ты её чуть не убила! — хихикнул он.

Не могу поверить, насколько я уважала Ника. Он был для меня братом, лучшим другом, наставником. В детском саду я обрезала волосы, чтобы у нас были одинаковые стрижки. Я назвала своего первого плюшевого мишку в его честь. Я даже произнесла речь в третьем классе, которая начиналась так: "Когда я вырасту, то хочу быть такой же, как старший брат Ники, и вот почему..."

Память переносит меня в тот день, когда Нику исполнилось 18 лет, и он немедленно отправился в ратушу, чтобы записаться в местную оперативную группу пограничного патрулирования — хотел стать офицером пограничного патруля, потому что наш город Дезерт-Хиллс, Аризона, наводнили нелегалы. Так было со всей страной. Эти попрошайки продолжали прибывать, отнимая у нас работу, дома и деньги. У моей подруги целая семья нелегалов пряталась в прачечной её многоквартирного дома. Когда она сообщила о них в полицию, дети попытались спрятаться в сушилке, а мама бросилась на землю и устроила настоящую истерику. Это было ужасно. И Ник был полон решимости положить этому конец.

Помню, как после поступления на службу он пришёл домой высокий и располневший от гордости. Мама разрыдалась.

— Я так горжусь тобой, Ники, — прохрипела она. Она заключила Ника в свои удушающие объятия, а он выпучил на меня глаза — прямо как та скользкая змея. — Так. Тобой. Горжусь.

Вскоре после этого Ника направили в учебный центр на границе США и Мексики. Каждый вечер мы связывались по "голо", и он показывал нам позади себя освещённую Великую Американскую Стену. Это тоже было чертовски впечатляюще. Она тянулась вдоль всей границы — высотой более 15 метров в высоту, сделанная из огромных стальных балок и сетки сверху. Там также были колючая проволока и электрические кабели, которые, как я слышала, излучали разряд в 10 тысяч вольт, если подойти к ним слишком близко. Президент угрохал кучу