13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина Страница 18

Ещё с полгода я периодически заходила к папе с Зоей в дом на улице Революции. Меня каждый раз сажали за стол, кормили салатами (с кальмарами – обязательно), горячим и десертом, развлекали рассказами про гения Ангелину, расспрашивали о жизни, не обижали. Однажды я рисовала для Лины на салфетке поросёнка – я умею! – и случайно черканула синей ручкой по белой скатерти. Но Зоя не ругалась, сказала: «Бывает, это поправимо». И вообще ни разу при мне не повысила голоса. Мне теперь казалось, что она разговаривает как добрая учительница начальных классов. Кстати, Зоя единственная завела речь про тот самый лицей, куда ушёл Шарафутдинов. Спросила, почему я учусь не там: сын её подруги поступил и не нарадуется. Папа воодушевился и обещал узнать. Он вообще прислушивался к Зое и смотрел на неё… хорошо смотрел.

Лина уже улыбалась мне с порога, почти не дичилась. Мне нравились её пушистые волосики, которые смешно торчали вверх, будто наэлектризованные. Она трижды пыталась подарить мне своего кудрявого резинового барана: высшая степень доверия, по словам папы. Как-то нас оставили вдвоём в большой комнате. Зоя была в спальне – перестилала постель, что ли, и позвала папу, попросила помочь. Мы с Ангелиной играли в её любимую игру: «Где Линочка?» (закрываешь глаза руками) – «Вот она!» (открываешь). Найденная Ангелина хохотала и радовалась, а на третьем «Где Линочка?» от восторга выплюнула в угол соску. Хотя в квартире было стерильно, я подняла соску и побежала на кухню, чтобы её быстренько вымыть.

Мимо спальни я пробегала как раз в тот момент, когда Зоя своим спокойным, но очень хорошо слышным голосом говорила папе: «Сколько тысяч?.. Опять? На этот раз на что, интересно? Саша, скажи, а может хоть одна ваша встреча со старшей дочерью быть бесплатной для нашей семьи?»

Я вымыла соску, вернулась к Лине, ещё час пробыла в доме на Революции и больше туда не приходила.

С папой мы виделись как и раньше – ходили в парк, даже зимой, просто гуляли по городу, много разговаривали, иногда бывали в нашем кафе-мороженом. Он предлагал зайти в гости, но я выдумывала себе срочные дела. Он звал в кино или чебуречную, но я отказывалась – экономила его деньги. Сладости из рекламы принимала без былого восторга, и он стал приносить их реже: решил, выросла. Иногда папа приезжал с Ангелиной, и мы вместе «пасли» её на детской площадке. Прощаясь, Лина махала мне «пока-пока», а папа передавал привет от Зои. Я тоже передавала ей привет.

Однажды в мае 94-го я сидела дома, читала учебник химии, что-то про углекислый газ. Солнечные лучи лезли через окно и «засвечивали» строчки параграфа, по телевизору шёл старый фильм «Алёша Птицын вырабатывает характер». Читать химию было скучно.

– Алёша Птицын вырабатывает характер, Ефросинья Василева вырабатывает углекислый газ, – проворчала я и перевернула страницу. Оставалось ещё много.

Тут зазвонил телефон.

– Ефросинья, привет! Это Зоя Василева, – сказал знакомый детско-учительский голос.

Меня немного закоротило: Василева? Я привыкла думать о ней как о Зое Ловягиной. А ведь она и правда, наверное, взяла папину – нашу – фамилию.

– Здравствуйте, – сказала я вежливо. – Добрый день.

– Добрый, – тихонько засмеялась Зоя. – Ефросинья, нужна твоя помощь. Помнишь, у тебя есть папины детские книги?

– Д-да, – выдавила я, почему-то похолодев.

– Мы с папой хотим их забрать. Для Ангелины. Ей уже надо учиться читать, так что пора передать сестре наследство.

Папины книги? Те, что я читала всё детство и перечитываю до сих пор? Те, что стояли в шкафу у бабушки на Первом, а потом после её смерти (я первый раз так и произнесла, хоть и мысленно, – «после её смерти») переехали ко мне? Те, с крошками от овсяного печенья. Овсяным печеньем и пахнущие – прямо как бабушкин старый плюшевый фотоальбом, только тот без крошек. «Библиотека пионера», а там – «ТВТ» про Толю и Нину Беспаловых, и «Сирота» про Лешку Горбачёва, и «Честное комсомольское» про Сашу Коновалова, и «Тридцать один день» про Сашу Василькова (почти папиного тёзку), и «Васёк Трубачёв» про Васька Трубачёва… А ещё отдельные – «Приключения Севы Котлова» и «Витя Малеев в школе и дома». Да пара девчачьих, непонятно зачем у юного папы оказавшихся: «Четвёртая высота» с настоящими фотографиями Гули Королёвой, «Динка» и «Динка прощается с детством»… Всё это теперь наследство Ангелины? И она в неполных два года будет учиться читать по книгам, в которых есть фразы типа «товарищество воинствующих техников»?

– Знаете, там же про школу уже и даже про войну, – лепетала я, падая и падая в пропасть. – И шрифт мелкий. Лине, наверное, рано ещё…

– Постепенно разберётся. – Я услышала, как Зоя улыбнулась по-своему, на одну сторону. – Дети сейчас очень развитые. Вот вчера она…

– Но эти книжки мне отдала моя бабушка, – перебила я Зою в отчаянии. – Папа точно хочет их забрать для Лины?

– Папа завтра заберёт их в шесть пятнадцать, после работы. – В голосе Зои зазвучал металл: у учителей начальных классов так бывает. – Будь добра, подготовь стопку, свяжи чем-нибудь. И твоя бабушка Тамара Петровна – также бабушка Ангелины, позволь напомнить.

Зоя Ловягина, то есть, простите, Василева, хотела получить проценты за папины алименты и мои небесплатные гости. В тот момент я так, конечно, не сформулировала, скорее почувствовала. Сказала «Ладно» и нажала отбой.

Я посидела немного у холодильника, на котором стоял телефон, тупо пялясь в слово «ПоЛюс» на дверце – «Л» большая, с острой вершиной. Папа шутил когда-то, что это мамин личный холодильник: Потаповой Люси… Тогда он жил с нами, книжки жили у бабушки, бабушка в принципе жила.

Надо найти, чем связать Линино наследство, подумала я. Может, поясом от старого халата? Нет, длины не хватит. Или хватит? Сначала соберу стопку, потом решу. Я пошла в комнату, стала вынимать книги из шкафа. Они легко поддавались – столько раз читаны, подолгу на полке не задерживались. Я брала каждую в руки, трогала, поглаживала. Они были такие знакомые и родные. У первого тома «Библиотеки пионера», с Васьком Трубачёвым, угол обложки загнут, как у щенка ухо. На «Вите Малееве» пятно от компота, нет, от варенья, вишнёвого, в виде сердечка. В «Динку» вклеена бумажка из библиотеки с зачёркнутыми номерами и датами возврата. Последний номер, видимо папин, не зачёркнут – возврат не осуществлён…

Эх, Динка. Папа тебя наверняка даже не дочитал. А вот мы друг друга хорошо знаем, наизусть почти: считай, подруги.