13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина Страница 19

«Динка прощается с детством, Фроська прощается с Динкой». Я проговорила это и скривила губы на секунду – но не расплакалась, фигушки тебе, Зоя Ловягина.

В двери заворочался ключ, появилась мама. Она застала меня в коридоре связывающей стопку книг пыльной бечёвкой, которая раньше опоясывала старый ковёр в кладовке. Верёвки всё равно немного не хватало.

– Привет, ты чем это тут занимаешься? – удивилась мама весело. – Макулатуру собираешь? Вроде уже неактуально.

Я шмыгнула носом и продолжила тянуть концы бечёвки друг к другу.

– Эй, чего молчим-то? – Мама начала заводиться, хотя пока изображала добродушие. – «Библиотека пионера»? Сева Котлов? И даже Гуля Королёва? Нет, это не макулатура, это твоё богатство. Ты что же, переезжаешь от меня? К папочке?..

Я поняла, что дальше грянет ненужная гроза, и ответила:

– Это книжки переезжают к папочке… к папе. Завтра заберёт. Для Лины.

Мама мгновенно успокоилась и отчего-то всё поняла.

– В Зойкину квартиру, значит. И идея, стало быть, Зойкина.

– Да. – Не было у меня сил что-то выдумывать.

– А ты к ней в гости ходила, – мстительно произнесла мама. – И отец хорош, конечно… Говорила я тебе, маленьких больше любят. И вообще родней всегда тот ребёнок, который рядом.

Спорить я не стала. Бабушка, конечно, учила меня никогда не обижаться и никого не осуждать. Но иногда, знаете ли, трудно удержаться. Книжки тоже не хотели удерживаться, стопка наклонялась, всё съезжала вправо, узел из бечёвки так и не завязывался.

– Не мучайся, иди, – сказала мама, вздохнув. – Я сделаю.

На следующий день – тот, в который папа должен был заехать в шесть пятнадцать, – я решила уйти из дома. Спокойно так решила, без нервов.

Лично присутствовать при передаче книг мне было необязательно: мама собиралась закончить работу в ДК пораньше, чтобы, по её словам, «застать отца на месте преступления». В глаза она ему хотела посмотреть.

Ну а я не хотела.

Я пошла в школу, отсидела все уроки, получила тройку за самостоятельную по химии (так и не дочитала параграф про углекислый газ), после чего ещё отчётливее поняла, что из дома надо уходить срочно.

Куда именно уходить, я не решила. С собой утром взяла самое необходимое: тетради, учебники, две ручки, зубную щётку (пасту оставила маме), трусы «неделька» (со вторника по пятницу), старую футболку, чтобы в ней спать, старую зажигалку, чтобы разжигать костёр – вероятно, из учебников, – три бутерброда с сыром, чёрствый пряник, два пакетика «Инвайт-плюс», которые, как и «Юпи», можно разводить водой – дождевой, например, – и свидетельство о рождении. В зелёненькой книжечке, украшенной гербом с колосьями и серпом-молотом, значилось, что Василева Ефросинья Александровна родилась 13 ноября 1980 года в г. Туле, область Тульская, республика РСФСР. Отец – Василев Александр Михайлович, русский, мать – Потапова Людмила Георгиевна, русская, место регистрации – гор. ЗАГС г. Тулы, заведующий отделом (бюро) – человек с красивой росписью чернилами, судя по ней – Ананьев или Ананьева.

Я вспомнила, как мама рассказывала, что эту книжечку им с папой не хотели выдавать загсовые работники: сомневались в потенциале имени Ефросинья. Понимаю их. Небось думали: 13 ноября родилась, в самые противные месяц и число, под мерзким знаком Скорпиона, да ещё и Ефросинья. За что вы с ней так, Людмила Георгиевна и Алексан Михалыч! Вообще-то нет, про Скорпиона тогда ещё никто не слышал, это недавно стало модно читать о знаках зодиака и хвастаться, какой ты упрямый Овен, чувствительная Рыба и чистоплотная Дева. Интересно, Зоя – Дева? Наверняка.

Я ехала в троллейбусе куда глаза глядят, читала своё свидетельство о рождении и нарушала бабушкины заветы: обижалась и осуждала вовсю. Троллейбус же ехал не куда фары глядят, а по маршруту. И в какой-то момент остановился на углу улицы Первомайской, там, где через дорогу начинался Первый Парковый переулок.

Я вышла, автоматически двинулась к бабушкиному дому. Встала у калитки, привалилась к огромной поломанной иве, которую мы всегда называли только «лозинкой». В бабушкиной половине дома временно три года проживал младший сын её сестры Манечки с семейством. За указанный период они ввели несколько новшеств: перекрасили калитку из синего в оптимистичный коричневый цвет и вырубили сирень, которая раньше так счастливо свешивалась с забора и пахла на весь переулок.

Я вспомнила, что по лозинке можно лазать (в детстве думала, она потому так и называется). Три привычных шага вверх, как по лестнице, и вот я уже высоко сижу, далеко гляжу, бросив под ноги школьную сумку со всеми сокровищами. Хорошо, что хоть лозинку не спилили дорогие родственники.

С дерева через забор всегда было видно кусочек сада и террасы. И там, на террасе, я вдруг через стекло увидела бабушку.

Она была в одном из своих домашних платьев, при мне сшитых из яркой ткани в жёлтую жар-птицу. Ходила туда-сюда по террасе, мелькала в окне, и жар-птицы перелетали с места на место.

У меня стукнуло где-то в районе солнечного сплетения. Это что же? Чудеса? Троллейбус привёз меня в прошлое? Или дело в волшебной лозинке, работающей как машина времени? И вот сейчас, значит, надо слезть, броситься на террасу, уткнуться в бабушку, первым делом уговорить её не ложиться на ту операцию, после которой она не проснётся, а потом рассказать все свои горести, за три года случившиеся. Про папины книжки – последней. И остаться ночевать здесь, в дальней комнате, на своём зелёном шершавом диване (не зря ж из дома уходила), а утром вместе что-нибудь придумать. Придумается обязательно, как всегда при бабушке. Главное, что она есть, главное, что жива, а всё остальное мне или просто снилось, или вскоре наладится.

Я привстала, чтобы развернуться и слезть с дерева, но тут калитка открылась и из неё вышла молодая женщина, заметно беременная. На ней было бабушкино платье с жар-птицами. Широкое, для большого живота – в самый раз. Наверно, новая жена младшего сына бабушкиной младшей сестры. Старую я помнила, но у всех же должны быть новые жены и новые дети. Такое правило.

Значит, нет. Нет никакой машины времени, волшебных троллейбусов и деревьев. Нет шанса всё быстро исправить, проснуться и вздохнуть с облегчением. Нет сирени, нет синей калитки, нет зелёного дивана. Нет моих детских книжек, потому что детство – это теперь не для меня, а для Ангелины, и для ребёнка женщины, надевшей бабушкино платье, и для всех остальных маленьких, которых любят больше, чем больших.

Я просидела на лозинке ровно