13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина Страница 30

Дед согласился на «вместе» и на мальчиков и тут же, не прощаясь, закрыл дверь.

Мы дождались лифта, впрыгнули в него и сразу начали синхронно истерически хохотать, в перерывах между всхлипами изображая дедушку Мишу.

– «Бизьнес-предложение»! – произносила Алейник дребезжащим голосом.

– «Можно сказать, Синяя Борода!» – вторила я и картинно кашляла.

– «Троих детей родил, и почти все Александры».

– «Телевизор старенький, но рабочий. Прям как я»…

Смеяться мы перестали, только выйдя на улицу.

– Ладно, поехали прозябать в общежитие, – сказала я, завязывая шнурки, которые успели уже развязаться в лифте. – Надеюсь, тараканы пустят меня в мою 702.

– Да какое общежитие. – Алейник будто обиделась. – К друзьям моим пойдём, они тут, на «Войковской» живут, с другой стороны от метро только, улица Зои и Александра Космодемьянских.

Слово «Александр» вызвало ещё один приступ смеха.

– А ты их предупредила? Друзей-то? – испугалась я уже у подземного перехода.

– Они с Кубани, – объяснила Алейник. – Такого рода друзья, которых предупреждать не обязательно.

– А-а, – сделала я вид, что поняла. – А та твоя подруга, что к парню переезжает из коммуналки, тоже с Кубани? Поэтому так хочет, чтоб комната перешла именно тебе?

– Да я понятия не имею. – Алейник перевесила сумку с одного плечо на другое. – Сегодня только в буфете познакомились.

Переночевав у друзей с Кубани (которые накормили нас ужином, застелили большой диван хрустящим бельём и даже подметать не попросили), мы с Алейник поехали на журфак. Там, у доски с расписанием, уже висели списки первого курса по группам. Вокруг них толпился взволнованный народ, галдел и подпрыгивал. Алейник легко протиснулась к доске, продиктовала мне:

– Группа 102. Газетная. А у тебя… Василева, Василева… Ефросинья, ты тоже в сто второй, ура!

Не дав мне толком обрадоваться чудесному совпадению, Алейник продолжила:

– Так, мальчики, кто из сто второй? А ещё? Ага, вон какой большой, класс. Как фамилия? Ермолаев, а зовут? Пётр, поможете нам с девушкой завтра телевизор перевезти с «Войковской» в Вознесенский переулок? Вот и умница…

В среду вечером я сидела на широком подоконнике и смотрела, как Александр Сергеевич Пушкин пытается прикурить, прикрывая сигарету от ветра.

Окно нашей с Алейник комнаты в Вознесенском переулке, согласно обещанию, выходило на театр. Точнее, на его задний двор. Там валялся реквизит (например, огромные облезлые сани, картонная радиола, плакат «Требуйте всюду сосиски»), а актёры выходили туда курить. Сейчас была очередь Пушкина: грим, кстати, отличный, бакенбарды очень узнаваемые.

Поэт наконец успешно затянулся, выпустил дым идеальным колечком – талантливый человек талантлив во всём.

Я отвернулась от окна и оглядела комнату. Она была большая, длинная и полна народу. Как-то так вышло, что на новоселье к нам явилась вся сто вторая группа: Алейник пригласила после семинара по теории литературы, и никто не отказался.

Этих людей я не знала. Многих – даже в лицо. (Идентифицировала только Алейник и мощного Петю Ермолаева, который катал сегодня на метро дедушкин телевизор.) Но они мне нравились отчего-то все вместе и каждый по отдельности. Ещё позавчера утром я чувствовала себя одинокой Фросей из Тулы, недостойной факультета, предназначенного для перспективной молодёжи. А теперь… теперь будто стала частью чего-то пока не слишком понятного, но определённо хорошего.

У нашего нового-старого телевизора стоит, нахмурившись, загорелый парень в серой майке – настраивает каналы. Его осторожно обходит девушка с очень пушистыми светлыми волосами, тащит большую банку квашеной капусты. Банку у неё с возмущённым «Э!» забирает крепкий молодой человек. Ещё двое парней, один долговязый и сутулый, другой – маленький и щупленький, раскладывают большой полированный стол у стены, противоположной телевизору. Их поторапливает строгая шатенка: «Вообще-то, мальчики, накрывать пора, там уже макароны почти сварились…» В дверном проёме появляются Алейник с Ермолаевым, констатируют: «Ничего не сварились! Вода только закипает. А Бестужев с сосисками вернулся?» Из коридора доносится: «Я ещё не ушёл! Тут замок не работает, кажется». Загорелый парень продолжает манипуляции телевизионным пультом и негромко, будто автоматически, говорит: «Я потом посмотрю».

А я снова смотрю в окно. Пушкин почти докурил. Плакатный человечек в поварском колпаке всё ещё настаивает на сосисках.

Вот и у нас они скоро будут – когда неведомый Бестужев принесёт. Хорошо же?

И тут понимаю: хорошо. Очень. Сосиски, макароны, телевизор, раскладной стол, серая майка, пушистые волосы, громкое «Э!», тихая музыка из приоткрытого окна. И я – как часть всего этого. Комнаты. Сто второй группы. Журфака. Москвы. Мира.

Это была совсем незнакомая радость, обещающая ещё много-много других радостей. Позже я в характерных для юности попытках поумничать назвала её сложно – чувством сопричастности жизни.

На самом же деле тогда у меня просто-напросто появились друзья.

Радость восьмая

Дрын, ведро и грабли

Учёба на первом курсе журфака напоминает «Илиаду»: ничего непонятно, всё основано на мифах и легендах, вокруг куча богов и людей, которых как-то сложно зовут, и говорят они принципиально гекзаметром.

Преподаватели читают лекции, а после них выдают плохо пропечатанные списки литературы и дружескую рекомендацию купить свою книгу. Ты смотришь списки, робко смиряешься с длиной каждого, а потом понимаешь, что это только на одной стороне листа и только по зарубежке. Но есть ещё древнерусская литература, и русская и зарубежная журналистика, и так по мелочи – теорлит, теоржур, техника СМИ. Как это всё сдавать? О, на сей вопрос охотно ответят старшекурсники – создатели легенд. Что вот к этому преподу надо ходить в короткой юбке и улыбаться накрашенными губами, а к этой, наоборот, в длинной и строго без косметики, потупившись. А этот валит просто за то, что ему показалось, будто у тебя в конспекте не твоим почерком написано про «Энеиду». А у того надо получать автомат – иначе всё. Но главное в любом случае – первый коллоквиум по Гомеру. Если не считать физры (в народе журфак зовут литературно-физкультурным факультетом)… Да, вы же помните, сколько страниц было в Библии Гутенберга? Могут в коридоре спросить.

Ты слушаешь преподавателей, слушаешь старшекурсников, начинаешь немного заговариваться, перескакивая с гекзаметра на амфибрахий и с древнерусского на древнегреческий, просыпаешься пару раз с криком «Встала младая с перстами пурпурными Эос», а потом вдруг постигаешь дзен. Понимаешь, что всё это прочитать и выучить невозможно. Но как бы то ни было, люди годами умудряются сдавать экзамены и переходить с курса на курс – иначе некому было бы рассказывать про коллоквиумы и короткие юбки. Узнаю тебя, жизнь, принимаю! Это, кстати, анапест. Вроде бы.

Дзен быстрее постигается в компании единомышленников, под хорошую музыку