13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина Страница 32

Впрочем, с его потерей сто вторая быстро смирилась.

Вечеринки в Вознесенском теперь происходили регулярно. Помимо АБВГДЕйки в полном составе, там часто бывали Митя Завадский, Лена Мишина со Светой Прониной, Стас с Яной и Храбрых с Удалых.

Храбрых и Удалых, Бивис и Баттхед нашей группы, познакомились на журфаке, но все думали, что они дружат всю жизнь и вообще близнецы. Парни постоянно были вместе, охотно развлекали публику дурацкими, но смешными перформансами, а в свободное время играли в компьютерные игры. Ну и на любое сборище они являлись первыми – с детской радостью и запасом полуприличных шуток.

За «серьёзное» у нас отвечала Яна Яцкевич. Она хотела быть старостой группы и, когда Алейник её опередила, очень удивилась:

– Ну не знаю, вообще-то меня всегда выбирали старостой, с первого по одиннадцатый класс!

Мы ещё много раз слышали эти её «ну не знаю» и «вообще-то» в значении «я-то знаю». Яна Яцкевич была отличницей из московской спецшколы, прирождённой пионеркой и поборницей правил. Любое отклонение её раздражало, любой шаг в сторону вызывал протест. Когда Алейник (в третий раз) попросила звать себя Тасей, а не Настей, Яна протянула:

– Ну не знаю, вообще-то Тася – это Таисия, а Анастасия – это Настя.

– Обязательно передам родителям, когда поеду в Тимашевск, – мгновенно парировала Алейник. – Пусть им будет стыдно.

Ко мне Яцкевич отчего-то относилась с большей теплотой, чем к Алейник. «Тебя, наверно, тоже за четвёрки в школе ругали?» – спросила Яна однажды. Я кивнула, чтобы не расстраивать её, хотя меня ругали только за тройки. Пусть будет у нас тайный клуб страдающих отличниц, жалко, что ли.

Страдала Яна в основном по Стасу Игнатову, самому деловому нашему однокурснику. Из крошечного уральского посёлка он явился с огромными амбициями и планами. Пока мы все мечтали максимум попасть в штат какой-нибудь заметной газеты или журнала, Стасик воображал себя владельцем издательства.

– Я на дядю работать не собираюсь! – сказал он как отрезал (а потом отрезал большой кусок принесённой Яной колбасы).

– Э, ну я вот работал на дядю, и что? – в шутку оскорбился Дагиров. – На своего дядю Ибрагима, летом, в его шиномонтаже.

– И что ты ему сказал, когда доработал? «Скажи-ка, дядя, ведь не даром?» – захохотал Стас. Яна посмотрела на него с обожанием, а потом шёпотом спросила: «Василева, у меня очень большой нос?»

Стасикова самоуверенность, может, слегка и бесила, но в глубине души я допускала: однажды он станет тем самым дядей, на которого мы все будем работать.

Яна была влюблена в Стаса, а ему нравилась Лена Мишина по прозвищу Мишлен. Впрочем, не ему одному – пшеничные волосы, голубые глаза, трогательная худоба и постоянная готовность рассмеяться мужчинам импонируют. Однако у наших однокурсников шанса не было: Лена приходила в Вознесенский с зарифмованным бойфрендом Геной, таким же благополучным и лучезарным, как и она сама. Они оба были из хороших семей, готовых объединиться в одну очень хорошую, а пока получали приличное образование – Лена в МГУ, Гена в МГИМО.

Лениной лучшей подругой числилась Света Пронина, вечно растрёпанная, резкая, стреляющая глазами по сторонам, ищущая, кому бы бросить вызов. Она охотно, с какой-то даже радостью, признавалась: «Внешне мне до Ленки как до звезды»; тут же добавляла: «Но я другим беру»; и заканчивала мысль: «Так что, вот увидите, замуж выйду первой. Причём не по любви, как дура, а по расчёту». Её честность должна была, по замыслу, обезоруживать, но чаще обескураживала.

Вожатым нашего небольшого отряда был Митя Завадский. Самый старший, самый взрослый и без преувеличения самый умный. У нас у всех до журфака было детство, а у него – вполне себе биография. Митя жил с папой-геологом (почему-то без мамы), сменил шесть школ, в седьмой, самой глухой, внезапно выиграл конкурс по английскому языку и на год уехал в Америку по обмену. Вернувшись, окончил школу экстерном, год работал в Москве – заведовал видеотехникой в каком-то институте, ночами сторожил комиссионку и автостоянку американского посольства. Потом поступил на подготовительное отделение журфака, так называемый рабфак, и уже оттуда попал в нашу сто вторую. Он единственный постоянно работал в газете, единственный говорил по-английски как бог и единственный прочитал почти весь список по зарубежке просто так, по собственному желанию. Митя снимал квартиру на метро «Аэропорт» и с затянувшихся вечеринок уходил пешком в ночь. «Может, останешься уже?» – спросила Алейник однажды. «Не могу, надо кормить семью», – ответил серьёзно Митя, и мы понимающе кивнули. Ясное дело, зрелый человек, у него уже, наверно, жена и дети. Зрелому человеку было аж 19 лет. А кормить он уходил не семью, как потом выяснилось, а свинью – морскую свинку по имени Йося.

На Йосе, наверное, покончим с перечислением ахейских кораблей: остальные одногруппники в Вознесенском тоже появлялись, но реже, и в нашей с Алейник жизни участвовали меньше.

Из чего состояла та жизнь? Поначалу – из борьбы с соседкой Валентиной Трофимовной за телефон.

В коммуналке, где мы поселились, было четыре комнаты, кухня на четыре плиты, ванная и туалет. Одна комната наша, вторая пустая (точнее, заваленная хламом), третья – комната Шрёдингера, в которой не то жили, не то не жили маргинального вида супруги Шпеньковы, а четвертая принадлежала как раз Валентине Трофимовне, даме преклонных лет и непреклонного нрава. В общем коридоре на стене висел старый дисковый телефон. Валентина Трофимовна в первый же день, едва поздоровавшись, запретила нам с Алейник им пользоваться.

– Этот аппа’гат не для ваших ушей, – изящно грассируя, сообщила соседка. – За него плачу я лично из своих сбе’гежений, и плачу немало.

– Простите, конечно, но мы говорили с хозяином, и он, наоборот… – начала возражать Алейник.

– Не п’гощу, – оборвала её речь Валентина Трофимовна и скрылась за своей дверью.

С тех пор, стоило Алейник выйти из комнаты и сделать пару шагов к «аппарату», соседка материализовывалась в коридоре с видом гражданина, готового бороться за свои права. Пока Алейник набирала номер, Валентина Трофимовна молчала и только гневно наблюдала. Но, услышав первое «алло», вступала:

– Сколько можно ‘газгова’гивать! В это в’гемя мне пытаются дозвониться по важному делу!

Алейник невозмутимо затыкала одно ухо и говорила в трубку громче, всем корпусом демонстрируя: простите, Валентина Трофимовна, но у меня тоже характер имеется. Я, вышедшая в коридор вместе с подругой якобы в качестве моральной поддержки, умирала от неловкости и понимала, что сама никому ни за что звонить не буду.

Телефонная война длилась почти месяц, пока о ней случайно не узнал Митя Завадский. Я