13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина Страница 34

обсуждали её. Митя приносил свой дисковый плеер, в котором жили Soundgarden, Rage Against the Machine, Nine Inch Nails, Smashing Pumpkins и, конечно, Nirvana – из Америки он привёз любовь к американским группам. Дагиров вытаскивал из рюкзака кассеты Oasis и Blur, Pulp, New Order, Charlatans, Smiths: он предпочитал англичан. Мы передавали друг другу наушники, трясли головами, щёлкали пальцами в нужный момент – делали то, что делают меломаны в компании других меломанов. В комнате же тем временем могло играть что угодно, от макарены и спайс герлз до, прости господи, хита «Мальчик хочет в Тамбов». Но мои мальчики в Тамбов не хотели, а хотели, чтобы я прониклась The Cure и Talking Heads (с первым получилось, со вторым так и нет) – и я была им за это благодарна.

– Эй, Дмитрий и Лжедмитрий, отпустите уже Фросю! – требовала иногда Алейник.

– Хотя бы загадай желание, пока между двумя Дмитриями сидишь, – добавляла Мариванна Голубушкина.

– Хочу попасть на концерт Дэвида Боуи! – громко загадывала я с кровати, и парни моё желание горячо одобряли, а девчонки закатывали глаза.

Голубушкина тоже любила музыку, но другую: приносила из общежития гитару и играла всяких бардов и «чижей» с «агатами». Ей подпевала отличница Яна Яцкевич и спорила: «Ну не знаю, вообще-то он берёт портвейн, идёт домой, а не портфель!»

Наши музыкально-гастрономические вечера обычно заканчивались так. Митя Завадский отправлялся к себе на «Аэропорт» кормить свинью и провожал Лену Мишину до дома на «Динамо», если та была без бойфренда Гены. Трезвого Дагирова уводил в общежитие изрядно выпивший Бестужев, хотя по логике должно было быть наоборот: Дима с большим трудом отрывался от музыки, чем Лёша от пива. Храбрых и Удалых исчезали куда-то без предупреждения. Светку Пронину забирал очередной загадочный кавалер на машине (ни мужчину, ни машину мы ни разу не видели). Деловой Стас и отличница Яна, к её радости, уходили вместе: он жил на «Планерной», а она на «Сходненской». Ермолаев и Голубушкина чаще других оставались ночевать, и восторженная Мариванна каждый раз с утра удивлялась: «Ну как же близко к журфаку вы живете, девочки!»

Да, из коммуналки в Вознесенском мы время от времени выходили, и не только на факультет. Например, заседали в «Оладийной» на Большой Никитской, преимущественно греясь чаем, как тогда казалось, очень вкусным. Много гуляли – в любую погоду и разными маршрутами, я до сих пор прилично ориентируюсь в центре. Пару раз были в маленьком театре, на задний двор которого выходили наши окна. (Запомнился очень концептуальный спектакль про Винни-Пуха: там все актёры в основном молчали, порой мычали, глядя в одну сторону, а Кристофер Робин в тулупе и ушанке сидел у шлагбаума и знаками показывал, что никого не пропустит.) Ещё мы периодически выезжали толпой в Немчиновку, на дачу к Ермолаеву. И одна такая поездка получилась детективно-судьбоносной.

Эту дачу Петя Ермолаев любил с детства – он провёл там много счастливых лет (от слова «лето») у дедушки с бабушкой и теперь жаждал поделиться счастьем с одногруппниками. Правда, активно им делиться можно было только начиная с середины октября, когда старики Ермолаевы уезжали из Немчиновки зимовать в Москву и дом пустел.

В один холодный ноябрьский уикенд сто вторая праздновала на даче три прошедших дня рождения – мой, Храбрых и Удалых, они у нас идут подряд. Парни тогда затеяли шашлыки и занимались ими на улице, а мы с девочками сидели в доме – резали нехитрую закуску, пробовали до удовлетворительного блеска отмыть старые мутные бокалы, сервировали стол, стараясь ставить рядом более-менее одинаковые тарелки, и говорили о любви.

– Холодно тут, – ёжилась Голубушкина, уже натянувшая на себя две шерстяные кофты из гардероба ермолаевской бабушки. – Вроде котёл работает, а всё равно зябко как-то.

– Ты же с Севера, – напомнила Алейник, сновавшая по дому в футболке и старых лосинах, принципиально босиком. – Привыкла же, наверно?

– Не-а. Сколько лет жила там, столько мёрзла. И по утрам придумывала сто причин не ходить в школу по морозу… Тась, ну хоть тапочки надень, а.

– Да Алейник просто любовь греет, – изрекла из угла Света Пронина. – Ермолаев молодец, старается. Хороший, кстати, способ, всем рекомендую…

И Светка задвигала бровями, намекая на свою тайную, но бурную сексуальную жизнь.

Мы помолчали, потом Яна Яцкевич произнесла с нежностью в пустоту:

– А Стас мясо привёз…

– Вот не подумала бы, что у этой фразы есть романтический смысл, – фыркнула Алейник. – Ну привёз. Он им, кажется, торгует сейчас. Вот и нам немного перепало.

– Лучше бы мне перепало, – вздохнула мало что расслышавшая Яцкевич: её влюблённость в Стаса уже начала приобретать патологические формы.

Лена Мишина сочувственно погладила Яну по плечу. Та резко развернулась:

– Слушайте, а давайте я ему сегодня признаюсь? Прямо вот скажу всё как есть, и пусть делает со мной что хочет.

– Опа, кто-то ещё в электричке приложился к бестужевской фляге, – снова подала голос Светка из угла. – Ян, серьёзно, ну! Стасик и так делает с тобой ровно то, что хочет, то есть ничего.

– Светик, не надо, – прошелестела Лена Мишина. – Зачем так… жестоко!

– Не жестоко, а честно! – Светка встала и подошла к снова сгорбившейся над разделочной доской Яне. – Зачем делать первый шаг, если это, блин, ходьба на месте! Только самоуважение потеряешь.

– Да какое уж тут самоуважение. – По Яниным щекам и носу текли слезы, хотя резала она не лук, а невинную кривую морковку. – Думала, может, легче станет…

Света возмущённо плюхнулась на табуретку рядом с Яной.

– Вот клянусь тебе, легче станет, если ты внимание переключишь. Столько мужиков вокруг, а ты на одном зациклилась…

– Пронина, отстань от Яцкевич! – не выдержала Алейник, которая, я знала, отчасти была со Светкой согласна. – «Переключись-переключись». Переключатель у неё не работает, может.

– Яночка у нас однолюб, – подтвердила грустно Голубушкина. – Я такая же. Это не значит, что один парень на всю жизнь. Просто пока одного не долюбишь, на других смотреть противно!

Сама Мариванна в ту пору обмирала по Грише Распопову из общежития – он был волосат, татуирован в самых возмутительных местах, но раним и хрупок в душе (по мнению Голубушкиной).

– Василева, а ты что молчишь? – вдруг вспомнила обо мне Светка.

Я как раз нашла четыре почти одинаковые тарелки и восхищалась тем, насколько они похожи и хороши и как красиво встали на стол. Переспросила:

– А что мне сказать? Например.

– Например, – поддразнила меня Пронина. – Харэ прикидываться. Например, скажи, кто тебе нравится. Парни. Да хоть из нашей группы.

– Из нашей группы? – Я задумалась. – Все.

Я не собиралась никого