13 минут радости - Евгения Анатольевна Батурина Страница 39

Зачем вообще ехать в Серпухов, если тебя там никто не ждёт – и ответа твоего не ждёт тоже?

Тем временем политика надоела моим одногруппницам, и они заговорили наконец о важном – о новогодних нарядах. Спрашивали, у кого какой, и быстро выяснили, что у Голубушкиной и Лены-Мишлен заготовлены красные платья.

– Ну заче-е-м! – возмутилась снова солировавшая Светка Пронина. – Оставьте красный брюнеткам. Блондинкам и так много всего идёт – и голубой, и синий, и розовый. Красный – наша фишка. Рыжим – зелёный, брюнеткам – красный, таков закон.

– Отстань от людей, – процитировала меня, не зная того, брюнетка Алейник. – Что им теперь, перекрашивать платья? Или голыми ходить?

– Да я могу и в свитере, в принципе… – тихо сказала Мишлен.

– Не можешь, – оборвала Алейник её попытку пожертвовать собой. – Наденешь красное платье и будешь блистать. Тебе вообще всё идёт!

Яна Яцкевич вздёрнулась – проверила, слышал ли это её Стас, временно недоступный для обнимания. И вставила:

– Вообще-то всё идёт русым. Которые не блондинки и не брюнетки.

– То есть как ты, угу, – закивала иронично Пронина.

– Я не русая, я скорее каштановая, – защищалась Яна. – В рыжину. А русая – Василева.

– Василева, прости господи, бесцветная… – Светка, наверное, думала, что я оглохла. Или так и не приехала на Царицыно.

– Девочки, давайте чуть добрее, а? – всполошилась Голубушкина. – Отдам я тебе своё платье, Пронина, а Фросечку мне не обижай.

– Да блин, я ж и не хочу её обидеть, – гнула Светка своё. – Наоборот! Она в хорошем смысле бесцветная. Серые волосы, серые глаза. Рисуй что хочешь. На сером-то…

И тут я услышала сверху:

– У Фроси глаза не серые, а синие. Тёмный кобальт.

Митя Завадский. Снял наушники, оба, на этот раз без чьих-либо просьб. И смотрит на меня. Серьёзно так смотрит, а глазами (карими – как я только что поняла) улыбается.

В электричке вдруг всё замолчало, стихло. Будто люди, едущие в Серпухов, одновременно замерли, как в игре «Море волнуется раз». Я-то точно замерла и заволновалась. Раз. Два. Три…

Первой «отмерла» Пронина, произнесла насмешливо:

– Кобальт?! Ладно, поверим сыну геолога, чего уж.

Митя поднял брови (в значении «пожал плечами») и снова надел наушники. Мне показалось – огорчённо.

А я перестала думать о Бестужеве. Прямо совсем.

Дальше я помню далеко не всё. Что-то потом восстанавливала по фотографиям, что-то по рассказам одногруппников. Есть, например, в моём студенческом альбоме кадр, на котором десять – пятнадцать человек запихиваются в ржавую «четвёрку» около здания серпуховского вокзала. И есть фото, где примерно те же люди, судя по курткам кислотных цветов, уже лепят снежную бабу у детского сада. Значит, как-то доехали. На одном снимке толпа девушек в свитерах и вязаных рейтузах стоит под мультяшным плакатом (округлые буквы вырезаны из цветной бумаги) «МЫ СТАРАЕМСЯ, ЗАНИМАЕМСЯ!». У всех правые ноги подняты и «смотрят» влево. А на следующем фото девчонки уже в нарядных платьях и туфлях – Голубушкина в сапогах, так как туфли забыла, – под тем же плакатом, и левые ноги указывают вправо. Очевидно, этим фотографическим канканом мы что-то хотели сказать. Или похвастаться перед снежной бабой: у той нарядного платья не было, а был только полосатый шарф Храбрых, рыжая ушанка Удалых и розовый бюстгальтер Яны Яцкевич, которая в дороге активно дегустировала бренди. Есть и общие фотографии: у стены (опять стараемся, занимаемся), за большим столом, на улице с бенгальскими огнями, в коллективном танце под «Владивосток-2000».

Я помню, что именно «Мумий-Тролль» тогда играл: Алейник его любила и заражала этой любовью. Янкин лифчик помню, шёлковый такой, без кружева, дорогой на вид. И плакат – Светка Пронина каждый раз, как проходила мимо, намекала: «И чем же мы тут занимаемся?» Помню, Мишлен на вокзале в Серпухове прошептала чуть испуганно: «Какой здесь воздух… за городом», – и тут отходящая маршрутка обдала нас вонючим дымом. А потом, уже у ворот детского сада, Лена повторила про воздух, и я вдруг заметила, что Гены с нами нет и спросила, где же он. «А он в Швейцарии с родителями, на лыжах катается», – буднично ответила Мишлен.

Совершенно не помню, была ли у нас там ёлка. Наверное, была какая-то. То ли на улице наряжали, то ли внутри уже стояла – тут провал. Или ещё: откуда взялся большой стол? В детском саду же детская мебель… Но ребята что-то двигали, а мы на это что-то ставили новогодние блюда, которые прямо там готовили. И сидели за столом нормально, на фотографии нас видно по пояс, а не по колено. Наконец, не помню, смотрели ли мы той ночью телевизор и если нет, то как сверялись со временем и как выяснили, что Новый год уже наступил. Сначала телевизор точно не работал, потом Митя его пытался настроить, крутил антенну и какие-то ручки…

Митю я помню, да. Очень хорошо. Даже когда теряла его из виду, всё равно знала откуда-то, где он и чем занят. Без него в комнате становилось пустовато.

Мы с девчонками довольно долго разбирали продукты и «собирали на стол», суетились. Потом красились ещё, одевались, фотографировались. Светка громко требовала плойку, Голубушкина случайно побрызгала ей чёлку дезодорантом вместо лака, мои колготки Omsa разорвались при первом же натягивании, и Мишлен с радостью предложила мне запасные. Голубушкиной она, кстати, потом отдала свои «тапочки» – на самом деле сказочные серебристые балетки. Алейник сделала кофе, где-то отыскав кипятильник и красный пакетик «3 в 1», напоила Яну Яцкевич: ту развезло после бренди и поездки в «четвёрке».

Затем мы все, красивые, в платьях, колготках, серебряных тапочках, с выборочно дезодорированными чёлками, вышли в большую комнату, как манекенщицы, одна за другой, и добрый Дагиров нам зааплодировал, а Храбрых с Удалых даже немного посвистели. Митя обернулся – он опять что-то подключал, скорее всего детсадовский музыкальный центр, – и улыбнулся мне. Не свистел, но ничего.

Я расставляла какие-то тарелки (местные? или мы с собой привезли?), спрашивала Алейник, где вилки, резала колбасу и украдкой подъедала некрасивые неровные кружочки. Проверяла, охладилось ли шампанское, придумывала, как открыть банку шпрот без консервного ножа, пересчитывала стулья, сбивалась, пересчитывала уже людей по памяти. И всё это время слышала, видела, чувствовала Митю. Как будто его, единственного из большой компании, некто сверху сделал погромче, поярче, почётче специально для меня.