Пророк. Слово победное, радостное - Евгений Евграфович Курлов Страница 5

— И как хорошо, что я не остался на родине! — заключил я уже вслух свои размышления.

13.

Виталий молчал.

Он сидел какой-то мрачный и странный. Практик до глубины души, и он, видимо, не одобрял образа моих мыслей.

— По моему, это вздор, — заговорил он, — твои подвижнические мечтания. Они имели смысл, пока цель не была достигнута, а теперь... Ты будешь потом жалеть, что не воспользовался счастливым случаем, не сумел взять счастья за хвост. Быть царем или быть нищим? В моих глазах между тем и другим огромная разница. Но я знаю, что ты упрям, и никакие разумные доводы не убедят тебя. Хочешь ломать себе голову — ломай, но прежде, чем заняться этим опасным делом, ты должен подумать о своей матери. Какое право ты имеешь оставлять без куска хлеба женщину, которой ты обязан своей жизнью и воспитанием, и, может быть, этим самым своим великим даром побеждать человеческие сердца? На тебя твоя мать издержала все свои последние гроши и теперь, после того, как ты бросил ее, она побирается. Она по вечерам, когда стемнеет, ходит по домам и просит на пропитание. Днем ей стыдно идти на улицу; ей стыдно за сына, за взрослого сына, которого она вырастила и который оставил ее на произвол судьбы!

Слова Виталия звучали искренно. По своему он был прав. Конечно, я мог бы ему возразить, что, для спасения тысячи людей, я должен был пожертвовать одним. Но этим одним была моя мать, и по законам природы и по законам общества на мне лежала обязанность ее поддерживать.

К тому же мне было жаль старуху, которую я горячо любил и сильно огорчал. И я молча выслушал обвинение друга.

А Виталий продолжал;

— Пропадай сам, если хочешь. Отказывайся, как безумный, от власти и богатства, которые такие же безумные тебе навязывают, но обеспечь мать.

В твоих руках кучи золота. Двух, трех горстей червонцев было бы достаточно для того, чтобы старуха могла дожить безбедно свой век.

Сейчас ночь. Нас никто не увидит... Пойдем на площадь. Ты насыпешь мне мешочек золота, и я вернусь домой успокоить твою мать, спасти ее навсегда от нищеты.

— Виталий! — закричал я, пораженный. —Виталий! Да неужели ты настолько мало уважаешь меня, что решаешься делать мне такое предложение? Ведь это золото... оно... оно все чужое!

— Я не хочу всего, — возразил невозмутимо Виталий. — Я прошу несколько крох, которые для народа не составляют ничего, а для твоей матери, для твоего... Ну, изволь. Раз уже на то пошло, я все скажу тебе. Я не хотел говорить. Я щадил твое молодое чувство. Но теперь... Все равно! Ты считаешь нечестным пойти на площадь и взять из тех денег, которые тебе же в распоряжение отдал народ, горсть золота для твоей старой матери, а обольстить и бросить девушку...

— Про какую девушку ты говоришь, Виталий? — перебил я его, и сердце мое сжалось.

— Не разыгрывай невинного! Все знали твои отношения к Елене.

— Ну и что же?

— А то, что вскоре после твоего бегства из нашего края, Елена открыла, что она беременна. Она недавно родила ребенка. Этот ребенок — твой сын.

— Пощады! Пощады!

Испытание было слишком тяжело.

Со стоном упал я на постель и повторял в отчаянии, обращаясь к своему богу: за что? За что такое страшное испытание?

А Виталий продолжал тем же ровным, невозмутимым, обвиняющим голосом:

— А ты думал, что можно проводить ночи с молодой и неопытной девушкой и что это проходит даром? Нет, мой друг. Природа справедлива. За наслаждение она требует платы.

— Я пришел к тебе от имени Елены, от имени горем, нуждой и позором убитой девушки. Я пришел...

— Говори, говори, зачем ты пришел? Чего она хочет от меня? Что она говорит?

— Она не только прощает тебя, но даже перестала обвинять тебя в безумии, после того как услышала, что ты стал во главе многочисленного и богатого народа. Она с нетерпением ожидает моего возвращения, чтобы в случае, если слух об избрании тебя правителем верен, — приехать к тебе.

— Ну, а если бы он оказался неверен? — спросил я сдавленным голосом.

Все, что говорил Виталий об Елене, точно ножом резало мое сердце, и — светлый духовный образ девушки все ниже и ниже падал в моих глазах.

— Ну, а если бы он оказался неверен? — повторил я.

— Тогда Елена поручила мне взять с тебя сколько окажется возможным денег и принести ей.

С деньгами она может найти себе мужа, который своим именем прикрыл бы ее позор.

— Ну, а если у меня нет денег?

— Тогда, сказала Елена, возьми его за горло и души, и мучь, пока не даст хоть чего-нибудь, хоть двадцати червонцев; иначе меня никто не возьмет. И если у него нет денег, пусть заработает. Не сумеет руками — он красивый мужчина — пусть идет зарабатывать своим телом, пусть, наконец, украдет где-нибудь. Все равно...

— Ты лжешь! — воскликнул я, опять начиная волноваться. — Не может быть, чтобы Елена... Ведь если это правда, что ты рассказываешь, так она... она...

Но я не выговорил оскорбительного слова, готового было сорваться с моего языка — по отношению к когда то обожаемой девушке. За время моего пребывания в чужом крае я все-таки постоянно вспоминал милое, симпатичное личико Елены, ее любящие глазки... наши постоянные свидания, нашу любовь.

Она всегда была, как мне казалось, чересчур практична, мелочна, пожалуй. Кругозор ее был узок, как та среда, в которой она росла. Но до такой степени низости и ожесточения ее могли довести разве только тяжелое горе, разлука со мною, и главное, этот мнимый, выдуманный позор.

Позор — быть матерью своего ребенка! Отдать дань естественному закону природы!

К людям

Жалкое, нищее человечество, зачем ты так упорно стремишься вогнать свою свободную жизнь в рамки?

Зачем создаешь ты себе на каждом шагу, в каждом деле искусственные препятствия, которые одни отравляют твое существование?

Больше свободы! Больше простора чувству! Живите чувством!

Чувство никогда не обманывает. Только под влиянием его — чистого и непосредственного — вершим мы добрые дела любви.

Злоба не есть непосредственное чувство. Злоба — продукт разума. У дикого зверя нет злобы. Он терзает ягненка не из какой-либо личной вражды, а лишь для того,